Тут я остановился. Задумался. Собственно говоря, а почему я, старший из близнецов и, соответственно, неформальная глава криминального дуэта, закоренелый вор, готовый продать собственного брата за доллар, даже за четвертак, вдруг полюбил кошку и теперь готов ради нее жизнь отдать, не раздумывая? Почему вдруг она стала мне дороже зеленых хрустящих и вкусно пахнущих денег, дразняще шуршащих в банковских ячейках Диско-Бира и под матрасом Лампи? Почему я вдруг даже умудрился из-за любви к ней перестроить месячный график ограблений, составленный мною еще в начале рабочего квартала? Что такого есть в ней, чего я не нашел ни в родном брате, ни в долларах, ни в призвании великого вора? Что? И почему я так сильно люблю ее? Что в ней заставляет мое сердце биться как сумасшедшее, а дыхание сбиваться?
Вопрос оказался весьма сложным, я даже остановился, чтобы не отвлекаться. В самом деле, если призадуматься и посмотреть на все это с объективной стороны, то Кэтти-Блэк — не более чем просто черная кошка. Плаксивая, робкая… Пугливая. Хуже Флейки. Та хоть иногда проявляла себя смело и хоть с кем-то разговаривала нормально, хотя бы с Каддлсом или Тузи. Эта же постоянно пыталась избежать контакта в первые свои дни в Хэппи-Долле, словно она чувствовала себя неуютно в компании. К тому же она что-то рассказывала вкратце про патологоанатомию, что она типа где-то работала судмедэкспертом в полиции, потому чаще привыкла взаимодействовать с трупами… Бр-р-р-р, не самые приятные ощущения это у меня вызывает, учитывая события двухлетней давности… Тогда Сплендид был тоже… Больше похож на труп.
Но я что-то отвлекся. Возвращаемся к теме: почему я люблю Кэтти-Блэк? Даже успел с ней дважды переспать… И обрадоваться, что, возможно, у меня будут дети. Не важно, один, два. Главное, что дети, что они мои, от меня и Кэтти-Блэк. Только вот… Действительно ли я этому рад? Или я поддался мимолетному счастью? Подвергся действию своих гормонов, едва посмотрев на тело кошки под особым ракурсом и поддавшись естественному влечению и первородному инстинкту? Не знаю… Не могу понять. Вроде бы и люблю Кэтти, люблю ее сильно-сильно, но в то же время я не понимаю, как это со мной случилось… Все это больше похоже на сказку, чем на реальность. Не прошло и месяца с момента начала наших отношений, а мы уже думаем о детях, о семье, я сделал ей предложение…
- Шифти, ты тоже здесь? — знакомый голосок, поцелуй в щеку и нежные объятия вокруг моей шеи прервали мои околофилософские размышления. — Я так рада видеть тебя! Ты только не пугайся — мы с тобой не мертвы. И мы завтра проснемся, как ни в чем не бывало. У меня ведь… Еще две жизни, помнишь?
- Да… — задумчиво и как-то равнодушно ответил я, даже не глядя на свою возлюбленную — не до того было. — Помню…
Демон сопротивлялся. Долго и упорно. Он кусал губы, царапал свои чешуйчатые ладони в кровь, стискивал до скрипа зубы. Он стонал, рычал, тяжело дышал. Ходил из стороны в сторону по палате с трупами, насколько это ему позволяло нынешнее положение — в голове из-за ошейника у него все было мутно, все плыло перед глазами, кружилось и вертелось в безумном танце. Мычал, ругался преимущественно нецензурно, царапал кафель стен своими когтями, оставляя глубокие порезы в цементе и искусственном мраморе. Но все было тщетно — браслеты действовали с удвоенной силой всякий раз, когда Доктор пытался им сопротивляться и делать что-либо по-своему, на свой лад и манер.
Они заставляли руки Доктора работать, не переставая и не делая каких-либо записей диктофона в перерывах, оперируя тела погибших зверушек, причем так, чтобы у них не оставалось ни одного шрама, ни одной царапинки, а раньше демон нет-нет да оставлял крохотную, едва заметную царапинку в определенном месте, чтобы не сбиться при подсчете общего количества смертей. Когда же демон хотел было один раз по привычке стереть память Каддлсу, нелепо попавшему под убийственной лапой Лампи, обнаружилось, что сам же демон собственными руками уничтожил аппарат. То есть теперь каждый житель Хэппи-Долла мог вспомнить, сколько раз и когда конкретно он умирал, как он погибал — долго или быстро, мучительно или безболезненно, сам или от чьей-либо руки. Так что теперь не требовались никакие «шрамы на память».
Это выбесило демона физической смерти. Он с рыком разломал окончательно то, что осталось от стирателя памяти, и на пол с печальным звоном и треском посыпались запчасти вкупе с деталями, болтиками и гайками. Между какими-то проводками с грустным зумом сверкнула маленькая молния тока и исчезла, оставив после себя характерный запашок гари. По коридорам разнесся дикий вопль вперемешку с нечленораздельными криками и непонятными ругательствами, возможно, на каком-то древнем языке.
