Я почти бегом пересекла коридоры, не разбирая дороги, лишь бы подальше от его рассудительного взгляда, от его успокаивающего голоса, который причинял мне больше боли, чем любое обвинение. Мои лёгкие горели, а сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из груди и убежать от этой новой, мучительной правды.
Добравшись до своих покоев, я почти рухнула на кровать, уткнувшись лицом в прохладную подушку. Хотелось кричать, но изо рта не вырвалось ни звука, лишь судорожные всхлипы. Слёзы текли ручьём, горячие и горькие, смывая остатки самообмана.
Как я могла быть такой глупой? Какой наивной дурой! Он спасал меня. Он был моим наставником, моим защитником. А я… я перепутала благодарность, зависимость и восхищение с чем-то совершенно иным. С чем-то, что теперь жгло меня изнутри не хуже того пламени, что чуть не погубило.
Я вспомнила его глаза, когда он смотрел на меня, не понимая, почему я так реагирую. Для него это было так просто: спасти, защитить, дать свободу. Он не видел в этом романа, не видел надежды, которую я, оказывается, сама себе позволила питать. Он видел лишь свою обязанность, свою миссию. И для него я была ученицей, объектом спасения, но никак не женщиной, в которую он мог бы влюбиться.
Он сказал, что это было всерьёз, — вновь и вновь отдавалось эхом в голове. — Для спасения твоей души. Для якоря твоего дара.
Он никогда не говорил: для нас. Никогда не говорил: для нашей любви.
И вот оно. Разбитое сердце, которое ещё недавно было так пусто и холодно. Я ощущала неимоверную тяжесть в груди, словно весь мир обрушился на меня. Боль была физической, пронзающей, отнимающей воздух.
Я сжала кулаки, пытаясь подавить дрожь. Это было так унизительно. Так несправедливо. Я позволила себе увидеть в нём нечто большее, чем он был готов показать, или чем он вообще мог быть. Позволила себе мечтать, когда он лишь исполнял свой долг.
Внезапно я ощутила лёгкий толчок в области сердца, словно невидимая рука коснулась меня. Это была наша связь, тонкая нить, которая всё ещё нас объединяла. Он, наверное, чувствовал моё горе. Его беспокойство о моём состоянии, как наставника, который видит, что ученик находится в эмоциональном кризисе.
Это только усилило мою боль. Он беспокоился, да. Но не так, как я хотела бы. Не как мужчина, который переживает за любимую женщину. А как ректор, которому небезразлична судьба подопечной. И эта разница, этот невидимый барьер между нами, был теперь так очевиден.
Я отвернулась от этого ощущения, пытаясь заблокировать его, оттолкнуть. Не хотела, чтобы он чувствовал моё страдание. Не хотела, чтобы он видел эту мою слабость. Я должна быть сильной. Ради себя. Ради своего дара. Ради той свободы, которую он так щедро мне обещал.
Но что толку от свободы, если сердце уже связано?
Я лежала так долго, пока слёзы не иссякли, оставив за собой лишь чувство жгучей опустошённости. Сил не было даже пошевелиться. В голове крутилась лишь одна мысль: как теперь жить с этим осознанием? Как смотреть на него, зная, что я чувствую, и зная, что он не чувствует того же? Как продолжать это "обучение", эту "защиту", когда каждый его взгляд, каждое слово будут напоминать о пропасти между нами?
За стенами покоев медленно сгущались сумерки. Мир продолжал свой ход, а мой мир только что рухнул. И я знала, что завтрашний день будет самым трудным в моей новой жизни.
На следующее утро я заставила себя встать с кровати. Каждое движение отдавалось тупой болью, но я не могла позволить себе снова погрузиться в пучину отчаяния. Отёкшие глаза и бледное лицо выдавали бессонную ночь, но я умылась холодной водой, пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь приличный вид. Если он и увидит моё состояние, пусть подумает, что это от вчерашнего потрясения, а не от разбитого сердца.
Когда я вошла в его покои, Эрдан уже ждал меня. Он стоял у окна, руки сложены за спиной, и его профиль был таким же невозмутимым, как всегда. Он обернулся, и я почувствовала на себе его проницательный взгляд. На мгновение мне показалось, что в его глазах промелькнуло что-то похожее на беспокойство, но тут же исчезло, сменившись привычной отстранённостью наставника.
— Доброе утро, Селестина, — произнёс он ровно, без намёка на вчерашний эмоциональный накал. — Я надеюсь, ты отдохнула.
Я кивнула, не в силах выдавить ни слова. Просто "доброе утро" казалось немыслимым в моей ситуации.
Он подошёл к столу, на котором лежали какие-то свитки и книги. Для него всё было так просто, так ясно. Как будто вчерашнего разговора и моего бегства не существовало.
— Нам нужно обсудить твой дальнейший график, — начал он, и в его голосе слышалась привычная деловитость. — Твоя магия стабилизировалась достаточно, чтобы ты могла вернуться к обычному ритму жизни. Пребывание в изоляции не принесёт тебе пользы, особенно сейчас, когда тебе нужно научиться контролировать свой дар в различных условиях.
Моё сердце сжалось. "Обычный ритм жизни". Как будто я когда-нибудь жила "обычной" жизнью. И как будто теперь, когда внутри меня всё перевернулось, я могла вернуться к этому.