– Отец не появлялся дольше обычного, – продолжала леди Одли, – а когда наконец приехал, я рассказала ему все, что узнала о своей матери. Он пришел в необычайное волнение. Он очень любил жену, но не мог ухаживать за ней сам, поскольку должен был зарабатывать на хлеб насущный. Глядя на него, я вновь и вновь убеждалась в том, как плохо быть бедным. Мою мать, за которой мог бы ухаживать преданный супруг, пришлось вверить заботам наемных сиделок. Перед тем как отправить меня в школу в Торки, отец отвез меня в больницу, повидаться с матерью. После этого я выбросила из головы ужасные картины, потрясавшие мое детское воображение. Я увидела не уродливую буйнопомешанную в смирительной рубашке, которую день и ночь стерегут неусыпные тюремщики, а золотоволосое, голубоглазое существо, беззаботное, как дитя, и легкомысленное, словно бабочка, с венком из живых цветов на голове. Она приветствовала нас лучезарной улыбкой и веселым щебетом. Нет, она нас не узнала. Точно так же она улыбалась бы всякому, кто навестил бы ее в заточении. Сумасшествие передалось ей по наследству от матери, которая скончалась, так и не обретя прежнего рассудка. Моя матушка не проявляла никаких признаков болезни, пока на свет не появилась я, а сразу после этого рассудок ее стал угасать, и она стала такой, какой я увидела ее в тот день. Покидая больницу, я понимала, что единственное наследство, которое я могу получить от своей матери, – это безумие. И еще я догадалась, несмотря на столь ранний возраст, что об этом нужно молчать, иначе тайна, вырвавшись наружу, отравит мою дальнейшую жизнь. Я должна была помнить это, и я запомнила и, наверное, именно поэтому стала бессердечной эгоисткой. Шли годы, я все чаще слышала о том, какая я миленькая, хорошенькая, очаровательная, просто изумительная. Поначалу я воспринимала похвалы с безразличием, потом они стали желанными, и я начала думать, что, несмотря на свою тайну, могу вытянуть счастливый билет. Я поняла и то, что рано или поздно становится ясно каждой школьнице: судьба женщины зависит прежде и более всего от того, за кого она выйдет замуж, и уж если я действительно красивее школьных подруг, то и замуж должна выйти удачнее всех. С этой мыслью я в неполные семнадцать лет покинула школу и поселилась с отцом на другом конце Англии. Отец, выйдя на пенсию, получил содержание, равное половине жалованья, и обосновался в приморском Уайлдернси, прельстившись его избранным обществом и дешевизной. Не прошло и месяца, как я поняла, что даже самой симпатичной девушке непросто найти богатого мужа. Мне не хотелось бы задерживаться на этой части моей жизни. Вы и ваш племянник, богачи от рождения, можете себе позволить презирать таких, как я. К тому времени я уже сполна успела познать бедность и с ужасом думала о своем незавидном будущем. Наконец появился богатый жених, мой прекрасный принц.
Леди Одли умолкла и передернулась. Трудно было понять, что творилось сейчас в ее душе. Она сидела, опустив голову, и за все время, пока говорила, ни разу ее не подняла, и ее голос ни разу не дрогнул. Каждое слово своего признания она произносила с таким холодным бесстрастием, с каким закоренелый преступник исповедуется перед казнью тюремному священнику.
– Я дождалась своего прекрасного принца, – повторила леди Одли. – Его звали Джордж Талбойс.
Сэр Майкл впервые за все это время вздрогнул. Он начал понимать, в чем дело. Тысячи пропущенных мимо ушей слов и всяких вроде бы ничтожных мелочей вспыхнули с беспощадной ясностью в его памяти.
– Джордж Талбойс, корнет драгунского полка, единственный сын богатого помещика. Он влюбился в меня, и мы поженились спустя три месяца после моего семнадцатилетия. Я любила его – насколько вообще способна любить, хотя не так сильно, как вас, сэр Майкл, ведь вы дали мне положение, какого не мог дать он.
Прекрасный сон кончился. Сэр Майкл Одли вспомнил летний вечер, когда впервые признался в любви гувернантке мистера Доусона. Вспомнил охватившие его сожаление и горечь, и эти чувства показались ему предвестниками сегодняшней агонии.
Я все же не верю, что признание Люси удивило несчастного супруга и что он испытал отвращение к потерянному существу, от которого обязан был отречься. Я убеждена, что сэр Майкл Одли никогда по-настоящему не верил своей жене. Любил, восхищался, был околдован ее красотой – да, но смутное чувство потери и разочарования, которое он испытал в ту летнюю ночь, никогда его не покидало. Не может взрослый человек, даже самый наивный и простодушный, так обманываться. За сознательным добровольным доверием таится невольное недоверие, которое не победить никаким усилием воли.
