– Мы поженились, – продолжала миледи, – и счастье наше длилось до тех пор, пока у мужа были деньги. Мы путешествовали по Европе, останавливались в лучших гостиницах и ни в чем себе не отказывали. А потом вернулись в Уайлдернси, поселились с моим отцом, и деньги закончились. Джордж стал раздражительным, постоянно думал о чем-то своем, и я поняла, что замужество дало мне всего лишь год веселой и безбедной жизни. Я умоляла Джорджа обратиться к его отцу… впустую. Найти работу он не смог. Родился ребенок, на меня обрушилась болезнь, сгубившая мою мать. Я слегла, а когда выздоровела, стала еще более нервной и неспособной бороться с трудностями, только жаловалась и пилила мужа. Однажды вечером я напустилась на Джорджа за то, что он обрек меня на лишения и нищету. Он, рассвирепев, выбежал из дому. Проснувшись на следующее утро, я нашла на столике у кровати письмо, в котором он сообщал, что уезжает искать счастья в Австралии и не вернется, пока не разбогатеет. Я расценила поступок Джорджа как трусливое бегство и возненавидела его за то, что он оставил меня с ребенком на руках, вверив заботам слабого, вечно пьяного отца. Мне приходилось зарабатывать на жизнь тяжким трудом, и всякий час я поминала недобрым словом Джорджа Талбойса. Его отец богат, сестра купается в роскоши, окруженная подобающим ей уважением, а я, законная жена и мать его ребенка, влачу безотрадное нищенское существование! Люди жалели меня, а я их в ответ ненавидела. Я не любила и своего ребенка, потому что он связал мне руки. Хотя до тех пор дурная наследственность, доставшаяся мне от матери, не обнаруживала себя, после бегства Джорджа у меня начались приступы гнева и отчаяния. Именно тогда я впервые преступила невидимую черту, отделяющую здравый рассудок от сумасшествия. Отец смотрел на меня с ужасом и тревогой. Он пытался меня успокоить, как успокаивают малых детей и умалишенных, а меня бесили его мелкие хитрости, и даже его потворство моему настроению не вызывало ничего, кроме обиды и злости. В конце концов я отчаялась и решила бежать из проклятого дома, который содержала своим рабским трудом. Я решила покинуть отца: он не столько любил меня, сколько боялся уехать в Лондон и затеряться там в великом людском водовороте. Еще в Уайлдернси мое внимание привлекло одно объявление в «Таймс», и я, приехав в столицу, откликнулась на него, явившись под вымышленным именем в школу миссис Винсент. Эта женщина дала мне работу, не спросив рекомендаций. Остальное вам известно. Когда я поселилась в здешних местах, вы, сэр Майкл, сделали мне предложение, и я получила то, о чем мечтала еще со школьной поры, когда впервые осознала, что хороша собой. К тому времени прошло три года, Джордж не давал о себе знать, и я рассудила: вернись он в Англию, то непременно разыскал бы меня, где бы я ни скрывалась, – мне ли не знать, как он энергичен! И я сказала себе: «Есть все основания считать, что он или мертв, или хочет, чтобы я считала его мертвым, а потому его тень никогда не ляжет между мною и моим будущим счастьем!» Я приняла ваше предложение, сэр Майкл, желая лишь одного – стать вам доброй супругой, насколько позволит моя природа. Страсти и соблазны, сгубившие многих женщин, мне не угрожали. Поверьте, я сохранила бы вам верность, хотя, как вы понимаете, не испытывала недостатка в соблазнителях. Я обладала иммунитетом к безумству, которое люди называют любовью, залогом моей верности служило мое бессердечие. Я очень радовалась своему новому положению и была безмерно благодарна тому, кто мне его дал. В лучах собственного счастья я впервые в жизни начала сочувствовать несчастьям других. Я знала бедность, а теперь разбогатела и могла позволить себе пожалеть соседей и облегчить их жизнь. Я находила удовольствие в благотворительности и в самой обыкновенной доброте. Я нашла адрес отца и отправляла ему крупные суммы анонимно, чтобы он не узнал, какие перемены произошли в моей жизни. Я сполна насладилась вашей щедростью, сэр Майкл. Я была счастлива. Меня любили, мной восхищались, и я осталась бы порядочной женщиной до конца своих дней, если бы не моя злосчастная судьба. Думаю, в ту пору мой рассудок полностью восстановился. Покинув Уайлдернси, я внимательно следила за собой. Часто, сидя в тихом семейном кругу провинциального врача, я спрашивала себя, подозревает ли мистер Доусон о моей наследственной болезни. Как видите, он ни о чем не догадался. Увы, судьбе не угодно было даровать мне счастье – она уготовила мне совсем иное. Не прошло и месяца со дня моего второго замужества, как в одной эссекской газете я прочла сообщение о том, что в Англию из Австралии возвращается некий удачливый золотоискатель по фамилии Талбойс. Когда заметка попалась мне на глаза, корабль уже плыл в Англию. Что делать? Я уже говорила о неуемной натуре Джорджа. Я понимала: человек, отправившийся ради счастья жены на край света, не пожалеет никаких усилий, чтобы ее разыскать. О том, чтобы скрыться от него, нечего было и мечтать. Пока он не уверится в моей смерти, он не прекратит поиски. Когда я думала о грозящей мне опасности, мой разум вновь затуманивался. Равновесие пошатнулось, я переступила невидимую черту. Я отправилась в Саутгемптон и разыскала отца, жившего там вместе с моим ребенком. Вы, наверное, помните, что предлогом для этого поспешного путешествия послужило имя миссис Винсент, и я настояла, что меня будет сопровождать только Фиби Маркс. Приехав в Саутгемптон, я оставила ее в гостинице, а сама отправилась к отцу. Ему я рассказала все как есть. Мое вторичное замужество его не слишком обескуражило: честь и принципы – роскошь не для бедных. Он испугался и обещал помочь отвести грозящую мне опасность. Отец получил письмо Джорджа, адресованное мне в Уайлдернси и переправленное оттуда в Саутгемптон. Джордж отправил его за несколько дней до отплытия «Аргуса»; в нем сообщалось, когда примерно корабль прибудет в Ливерпуль. Так мы узнали, сколько времени нам отпущено на осуществление плана, который заставит Джорджа исчезнуть с моего жизненного пути. Мы решили, что в день возможного прибытия «Аргуса» или несколько дней спустя в «Таймс» должно быть опубликовано объявление о моей смерти. Осуществление простого с виду плана было сопряжено с величайшими трудностями. В объявлении о моей мнимой кончине следовало указать, где я умерла, и этот факт нуждался в подтверждении местных жителей, ибо Джордж, приехав туда, раскрыл бы наш обман. Отец совершенно пал духом, лишь тяжко вздыхал и лил слезы, как ребенок, не видя выхода из отчаянного положения. Поняв, что он мне не помощник, я растерялась и уже начала подумывать о том, не положиться ли на волю случая. В конце концов, Одли-Корт находится у черта на куличках, и, быть может, мой первый муж, при всей его неуемности, не заглянет в этот медвежий угол. Мы сидели за столом в убогой квартире отца и пили чай, я играла с сынишкой – ему очень нравились мое платье и драгоценности. Увы, он даже не знал, у кого сидит на коленях, для него я была чужим человеком. В это время в комнату вошла незнакомая мне женщина. Она сказала, что хочет умыть и приодеть малыша, чтобы он достойно выглядел в присутствии леди. Мне хотелось узнать, как здесь обращаются с ребенком. Отец дремал прямо за столом, напившись чаю, а я разговорилась с женщиной. Ей было около сорока пяти, лицо бледное, волосы светлые, рыжеватые. Я видела, что она рада возможности выговориться. Вначале мы беседовали о мальчике, но вскоре она перешла к собственным горестям, которых у нее хватало. Старшей дочери пришлось из-за болезни оставить работу; доктор заявил, что девушка совсем слаба. Бедной вдове, знавшей лучшие дни, было трудно содержать больную дочь и младших детей. Она говорила долго: о болезни дочери, о том, чем и как лечит ее доктор, о набожности девушки и ее страданиях и прочее в том же духе. Я слушала, не вдумываясь в слова, сливавшиеся с шумом карет за окном. У меня своих бед хватало – ей такие и не снились. Вечно у этих простолюдинок больные мужья или дети, и вечно они ждут помощи от богатых. Я уже собиралась прервать беседу и дать бедняжке соверен на прощание, как вдруг меня осенило. Кровь ударила в голову, а сердце забилось часто-часто, как бывало всякий раз, когда начинался приступ безумия. С миссис Плаусон следовало познакомиться поближе. Она держала мелочную лавчонку по соседству и время от времени заходила к моему отцу, чтобы узнать, все ли в порядке с Джорджи, за которым присматривала маленькая девочка – единственная служанка в доме. Еще я узнала, что ее старшая дочь Матильда, двадцати четырех лет, умирает от чахотки. По мнению доктора, жить ей оставалось не более двух недель. Корабль, на котором Джордж Талбойс прибывал из Австралии, должен был бросить якорь в Ливерпуле через три недели. Я решилась. Посетила больную – изящную светловолосую девушку, и мне пришло в голову, что если описать ее в самых общих чертах, то люди вполне могут подумать, что речь идет обо мне, хотя сходство между нами было весьма и весьма отдаленным. Меня представили девушке в качестве богатой дамы, желающей ей помочь. Я подкупила мать, бедную и жадную женщину, дав ей столько денег, сколько она не держала в руках ни разу в жизни, и она согласилась сделать все, что я прикажу. На другой день мой отец отправился в Вентнор и снял там комнату якобы для своей больной дочери и ее маленького сына. Рано утром следующего дня он поехал в Вентнор с умирающей девушкой и Джорджи, которого, как следует задобрив, убедили звать ее мамочкой. В Вентноре она поселилась как миссис Талбойс, и когда умерла, ее похоронили под этим именем, сделав соответствующую запись в церковной книге. Объявление о ее кончине поместили в «Таймс», и когда несколько дней спустя Джордж появился в тех краях, он заказал надгробный камень, на котором и доныне стоит имя его безвременно угасшей жены – Элен Талбойс.
