Она позавтракала, приняла ванну и вышла из роскошной гардеробной с надушенными волосами, в изысканно-небрежном утреннем туалете. Перед тем как выйти из комнаты, посмотрела на себя в зеркало. Долгий ночной отдых вернул лицу нежный розовый оттенок, а голубым глазам – естественный блеск. Пугающий огонь безумия, горевший в них накануне, исчез, и Люси торжествующе улыбнулась. Прошли времена, когда враги могли заклеймить ее раскаленным железом и выжечь красоту, причинившую столько зла. Что бы они ни сделали, красота останется при ней.
Несмотря на погожий день, миледи куталась в индийскую шаль, за которую сэр Майкл заплатил в свое время сотню гиней. Видимо, она решила, что неплохо будет иметь с собой дорогостоящую вещь, в случае если ее увезут из Одли-Корта, не дав времени на сборы. Вспомнив, чем рисковала эта особа ради роскошного дома и мебели, карет и лошадей, драгоценностей и кружев, вы не удивитесь, что в трудную минуту она столь отчаянно хваталась за шелка и меха. Будь эта женщина Иудой, она бы до последнего сжимала в руке тридцать сребреников.
Роберт Одли завтракал в библиотеке. Он просидел все утро над единственной чашкой чая, куря трубку и размышляя над стоявшей перед ним задачей. «Обращусь к опыту доктора Мосгрейва, – подумал он. – Врачи и адвокаты – исповедники нашего прозаического девятнадцатого столетия».
Первый скорый поезд из Лондона прибыл в Одли в половине одиннадцатого, а без пяти одиннадцать Ричардс объявил о приезде доктора Элвина Мосгрейва.
Доктор с Сэвил-роу оказался высоким, болезненно худым джентльменом лет пятидесяти с желтоватым лицом, впалыми щеками и близорукими глазами столь неопределенного серого цвета, словно они когда-то были голубыми, а со временем выцвели и приобрели нынешний бледный оттенок. Несмотря на обширные познания Элвина Мосгрейва в медицине, наука сия не могла прикрыть его кости лишней плотью, а самому ему придать хоть немного живости. Лицо доктора выражало удивительную бесстрастность и сосредоточенность, как у человека, который бо́льшую часть своей жизни выслушивал других, отдавая им всего себя, пока полностью не расстался с собственной индивидуальностью и страстями.
Он поклонился, сел в кресло напротив Роберта и вперил внимательный взор в молодого адвоката.
«Должно быть, он считает, что я и есть его пациент, и пытается определить вид моего помешательства», – подумал Роберт.
Доктор, словно прочтя его мысли, спросил:
– Надеюсь, речь идет… не о вашем здоровье, сэр?
– Конечно же, нет!
Доктор Мосгрейв взглянул на часы – хронометр Бенсона стоимостью в пятьдесят гиней, который небрежно носил в кармане жилета, и сказал:
– Не хотелось бы напоминать вам о том, что мое время дорого. В телеграмме вы указали, что случай ваш чрезвычайно… э-э… серьезен. Иначе я не отправился бы в дорогу в столь ранний час.
Роберт угрюмо разглядывал язычки пламени, ломая голову над тем, с чего начать разговор, и предупреждение оказалось нелишним.
– Вы очень любезны, доктор Мосгрейв, – сделав над собой усилие, промолвил молодой человек, – и я весьма признателен вам за то, что вы откликнулись на мою просьбу. Я решил обратиться к вашему опыту в чрезвычайно щепетильном вопросе и готов почти слепо довериться вам в невероятно трудном деле, надеясь, что вы поможете мне и моим близким выйти из чрезвычайно затруднительного положения.
В глазах доктора Мосгрейва, дотоле взиравшего на Роберта с деловым безразличием, впервые промелькнуло любопытство.
– Признание пациента столь же священно для доктора, сколь священна исповедь грешника духовному пастырю, не так ли? – продолжал Роберт.
– Именно так.
– Вы обещаете, что не злоупотребите моим доверием ни при каких обстоятельствах?
– Разумеется, сэр.
Роберт вновь посмотрел на огонь. Какую часть темной истории дядюшкиной второй жены можно доверить психиатру?
– Мне известно, что вы специализируетесь в области психических заболеваний.
– Совершенно верно, сэр.
– По-видимому, вам уже приходилось выслушивать странные, а порою ужасные признания?
Доктор Мосгрейв утвердительно кивнул. В эту минуту он казался человеком, который может надежно запереть в своей бесстрастной груди тайну целого государства, не почувствовав никаких неудобств, налагаемых подобным бременем.
– То, о чем я хочу вам рассказать, – промолвил Роберт Одли, – касается не меня, и надеюсь, вы простите, если я еще раз подчеркну необходимость соблюдения конфиденциальности.
Доктор Мосгрейв вновь кивнул, на этот раз чуть строже.
– Я весь внимание, мистер Одли, – холодно произнес он.
Роберт придвинул кресло поближе к доктору и начал вполголоса рассказывать все, о чем поведала им прошлым вечером миледи. Доктор Мосгрейв слушал его, не выражая ни малейшего удивления. Лишь однажды он позволил себе усмехнуться, услышав о мнимых похоронах в Вентноре, однако и на сей раз не выказал заметного удивления.
Роберт закончил рассказ на том месте, где сэр Майкл Одли прервал монолог миледи. Он не упомянул ни об исчезновении Джорджа Талбойса, ни о своих страшных подозрениях на этот счет. Умолчал он и о пожаре на постоялом дворе.
