Рассказ дедушки взволновал Нолда. Выгнав в поле свое небольшое стадо, он прилег среди желтеющих лютиков и, заложив под голову руки, обдумывал только что услышанное. И тут заметил, что один ягненок — вот пострел! — забрался в клевер через дыру в ограде. Парнишка вскочил, хотел уже бежать к нарушителю порядка, но, сделав шаг, вдруг остановился:
— Ах да, ты же лапиньский! Ладно уж, сорви, сорви что-нибудь повкуснее…
На Лоцинской почте прилавок, как в магазине. В данную минуту на него навалился всей грудью Том Скрутул. Злыми глазами наблюдал он за начальником почты — тетей Даце, которая, раскладывая перед Нолдом газеты и журналы, тянула певучим голоском:
— Петеру Лапиню — «Циня»[8], «Падомью Яунатне»[9], «Большевик Советской Латвии», «Правда»…
Волостные кумушки судачили, будто вымуштровала Скрутулиха своего мужа, бывшего одулейского «туза», как нужно вести себя на людях, — в первую очередь, держать язык за зубами, в крайнем случае, лишь «да» или «нет». Однако Скрутул, как видно, был нынче под хмельком. Теребя бородку и гримасничая, он гнусавил:
— Ишь сколько денег швыряет на всякую чепухистику! Заглянул бы лучше в молитвенник: «Не за горами конец мой…», голодранец несчастный!
У Нолда руки сами собой сжались в кулаки. Чтобы гнев не вырвался наружу, он презрительно повернулся к Скрутулу спиной, подчеркнуто сердечно попрощался с начальницей почты: «До свидания, тетя Даце!»
Да, Нолда в школе и дома всегда учат быть вежливым со старшими. Но тут уж — извините! Вредный Скрутул никогда не дождется от него вежливых слов.
Дядя Петер сегодня встретил своего юного почтальона веселым вопросом:
— Как, инженер, мост еще держится?
— А что мосту сделается! Шапку-то я несу в руках — все ему полегче, — обрадованный Нолд ответил шуткой.
— Ха-ха-ха!.. Ну, а другим показал?
— Другим? Нет, нет! — решительно заявил парнишка. — Другим нельзя!
Лапиню это не понравилось.
— Вот не ожидал, что ты такой… такой единоличник.
Нолд покраснел:
— Да нет же! Совсем другое…
— А что — секрет?
— Болтают тут… Вроде из-за океана пойдут на нас войной… Вот тогда партизаны и ударят через Кривое им в тыл!
— Знакомые песенки, с кулацкого голоса напеты, — сразу помрачнел бывший солдат. — Ты не бойся, дружок! Враги больше никогда не будут топтать нашу землю. Если ты только этого опасаешься, смело можешь перерезать ленту и открывать движение по своему новому мосту.
— Немного позднее. Вот пойдут экскурсии, переходы разные… Тогда я всех удивлю!
Обрадованный, что дружба восстановлена, Нолд пустился было домой вприпрыжку, но дядя Петер остановил его:
— Погоди, Нолд, а пионеров у вас в школе много?
Нолд потупился.
— У нас… у нас пионервожатой нет.
— Нет? — переспросил дядя Петер. — Как же так?
— С осени была… Только недолго…
— Вот те на! Просто не верится!
Мальчик опустил голову.
— Испугалась и уехала.
— Кого же она испугалась? Вас, что ли?
— Разное говорят… Вроде подбросили ей письмо от бандитов из лесу. Убирайся, значит, поскорее, иначе убьем.
Петер Лапинь насупился. Нолд добавил торопливо:
— А так у нас многие почти пионеры.
— Как это — почти пионеры?
— Пионерские газеты читаем, «Будь готов!» говорим… Не думайте, мы не трусы, мы ничего не боимся.
— Я и не думаю.
— Учительница сказала, скоро к нам из Зилпилса пришлют настоящую вожатую.
— Не удерет?
— Я же говорю — настоящую!.. Ну, дядя Лапинь, ведь и в армии тоже…
— Это верно, всякое случалось. В нашей роте был один. Ростом до потолка, а душа заячья…
Только у большака Нолд сообразил: эх, разиня, разиня, такой удобный момент упустил! Можно ведь было все инструменты осмотреть, даже в руках подержать. Или упросить показать ту «машину», которая, как говорит дядя Петер, помогла ему разглядеть отсюда все Кривое болото.
Если только он не шутит!
Прибирая комнату, мамаша Лапинь обычно погружалась в безрадостные думы. Медленно разматывался тугой клубок воспоминаний.
В тот страшный день она, полумертвая от ужаса, лежа в куче хвороста и поминутно теряя сознание, стала свидетельницей двойного убийства… Что же теперь, рыдать и рвать на себе волосы до скончания дней? Нет! Ведь ее глаза и тогда остались сухими — жажда мести высушила все слезы. Так, с горящими от ненависти глазами, и пришла она в отряд литовских партизан…
И теперь ей тоже нельзя быть слабой. Ради сына, ради Петера. Рубанок, долото и пила — это для него второстепенное дело, лишь средство заработать на пропитание. А главное, ради чего он живет, чем дышит, — побуждать пахарей Одулеи к новой жизни, к коллективному труду. Чтобы разогнулись спины, чтобы больше стало зерна в закромах. И еще — это, пожалуй, важнее всего! — чтобы люди научились видеть дальше своего носа, чтобы собственный клочок земли не заслонял от них весь мир.