Мамаша Лапинь щадила сына, никогда не рассказывала ему подробностей гибели жены и дочурки — ни к чему! И он тоже, жалея старую мать, не докучал излишними расспросами, не упоминал при ней о тысячах и тысячах убитых, расстрелянных, повешенных, сожженных на Смоленщине и в Белоруссии, в тех местах, которые он вместе со своими товарищами по оружию освобождал от гитлеровской нечисти. Молчал, чтобы лишний раз не тревожить исстрадавшееся сердце…
— Петер, не повесить ли нам снаружи, вон хотя бы на той липе, почтовый ящик? Соседский паренек сможет складывать туда газеты, не заходя в дом.
— Мама, я вижу тебя насквозь! — Петер Лапинь ласково обнял старую женщину. — Ты права! До сих пор, как увижу веселых смеющихся ребят, так сразу вспоминаю свою Ильзочку, ее милые шутки: «Пап, а пап, как больнее: в лоб или по лбу?.. А что белее: уголь или сажа?..» И все-таки, мне кажется, мы с тобой — да, да, мы оба! — напрасно мы с тобой избегаем детей…
Мамаша Лапинь торопливо вышла в кладовку — пора готовить полдник. Там, в одиночестве, она позволила себе уронить горькую слезинку. Да, Петер угадал: беспечные детские голоса причиняют ей острую боль. Никак не уймется скорбь по маленькой Ильзе. Сейчас она была бы уже совсем большой. Бегала бы в школу, после уроков помогала бы по дому, играла, веселилась… Гибель ребенка — всегда страшное горе, а уж если его убивают у тебя на глазах…
Утерев слезу, мамаша Лапинь еще задержалась в кладовке. Бедный Петер! Легко ли ему было, когда, обливаясь кровью, упал, тяжело раненный осколком вражеского снаряда? А ведь даже потеря ноги не идет ни в какое сравнение с тем, что его ожидало позднее с вестью о гибели всей семьи.
Но жизнь, как бы ни было трудно, все равно идет дальше. Нельзя вечно тосковать о погибших. Раны должны зарубцеваться, человек должен жить и трудиться…
Петера Лапиня в это время тоже одолевали невеселые мысли. Ах, матери, сколько выпало на вашу долю горя и мук!
Но хватит! Неисчислимые жертвы не пропали даром. Народ сдвинул тяжелое колесо истории — и навсегда!
Мамаша Лапинь сидела на крылечке, штопала носки.
— Здравствуйте, — поздоровался, подходя, Нолд.
— Здравствуй, здравствуй, сынок. — Она протянула к нему руку. — Можешь газеты оставить у меня.
— Нет, бабушка. — Лицо Нолда излучало радость. — Сегодня лично ему! Письмо, первое письмо! Сказано: в собственные руки.
И он проскочил мимо — мамаша Лапинь не успела и глазом моргнуть.
— Взгляните-ка, — ликовал Нолд, потрясая желтым конвертом. — Сегодня и для вас письмецо! И какое красивое!
Пока хозяин распечатывал конверт, Нолд с тайной надеждой поглаживал токарный станок. Уж сегодня-то…
— А знаешь ли, молодой человек, кто шлет мне это красивое письмо?.. Бандиты!
— Ой! — не удержался парнишка от испуганного восклицания.
На узкой полоске бумаги было выведено кривыми печатными буквами: «Ты, дьявол колченогий, если будешь еще болтать людям насчет своих обществ и артелей, получишь пулю между ребер. Сиди смирно в своей халупе, не суй нос куда не следует. Последнее предупреждение — другого не будет!»
— Дядя Петер, — прошептал Нолд, словно кто-то мог их подслушать, — они же вам угрожают! Это же всерьез!
— А я разве спорю? Для шуток время не слишком подходящее.
— Но ведь тогда… тогда… — У Нолда сперло дыхание, он не знал, что сказать.
— Ничего, дружок. Раз уж на войне нас вражьи полчища не испугали, то теперь и подавно бояться нечего.
— Они вас… укокошат!
— Как сказать… — Бывший солдат бросил взгляд в окно. — Днем они сюда не полезут. Вот ночью — другое дело, ночью и шакалы храбреют… Нет, а здорово все-таки мы их поприжали! — Он стукнул по столу кулаком, глаза у него заблестели. — Ведь еще в прошлом году при дневном свете врывались, гады, на хутора, убивали людей. А теперь попрятались по болотам, затаились в норах. Там и сгинут! И колхозы на нашей земле расцветут, и пионеры зашагают под красным знаменем — ничего им с нами не сделать, ничего!
Нолд решил, что пора уходить. Стал понемногу продвигаться к дверям. Но Лапинь задержал его кивком головы.
— Ни слова моей матери! Она и так всего натерпелась, бедная…
По дороге домой у Нолда один за другим рождались смелые планы. Что делать? Прежде всего организовать охрану: придется ему и другим одулейским ребятам понаблюдать за домиком Лапиней. Не отдавать ведь бандитам дядю Петера! С оружием в руках, с хорошо обученными псами они будут дежурить с вечерних сумерек до рассвета.
Вот каким образом у Нолда, так же как и у Инты, появилась своя тайна. Вот зачем ему, так же как и сестре, вдруг срочно понадобился черный Мориц.
Мад опоздал. Инта со своим стадом уже перебралась через Лисий овражек, и лишь тогда парень стал кривляться, извиваться вьюном и кричать вслед. Но встречный ветер уносил его голос, Инта ничего не могла разобрать.
В Шершенище она свернула налево — так было условлено с Лиенитой Леинь. Через несколько минут за просекой замычали и ее коровы.