Идаля мотнула головой, и Айна вздрогнула. Ей показалось, что корова заревет сейчас на весь лес, сбегутся люди и все поймут.
Но Идаля не стала реветь. Она лишь топталась с ноги на ногу и тихо постанывала.
Осторожность никогда не мешает. Хоть и интересно посмотреть, что произойдет дальше, Айна все же дожидаться не стала. Срезала добрую палку и погнала скот к Грозовым липам, напевая веселую песню, совершенно позабыв о том, что по ее вине гибнет в страшных муках живое существо.
К Грозовым липам она пришла раньше всех. Лишь спустя некоторое время из самой чащи вынырнули Инта с Байбой. По лицам было видно, что девочки говорили между собой о чем-то интересном, и Айна злилась. Не доверяют они ей, сразу видно — не доверяют. Ведут, таясь от нее, какие-то разговоры. И не подслушаешь никак! Подслушай попробуй, когда даже неизвестно, где они пропадают. Появятся внезапно, как сейчас из-за деревьев, словно с макушек свалились, — и все. Поди вот дружи с такими!
Однако злись не злись, а роль свою играть надо. И Айна встретила девочек беспечной болтовней.
Тут, неожиданно для нее, к Грозовым липам приплелась Идаля. Остановилась, покачиваясь, возле Инты, опустила голову.
Инта моментально почуяла неладное:
— Идалинь, что с тобой?
Корова опускала голову все ниже и ниже.
— Идаля! — отчаянно выкрикнула Инта, и руки ее за дрожали. — Заболела, да?
Подошла и Байба.
Айна вскочила на ноги и, изобразив на лице испуг, схватилась за голову, будто в ужасе:
— Я знаю, сестрички! Идалю ужалила гадюка!
Инта бросилась бежать.
— Куда ты? — крикнула вслед Айна.
— За дядей Петером!
А Идаля, прислонившись к липе, дышала все тяжелее и тяжелее…
Вечером три подружки сидели мрачные и подавленные. Первой заговорила Лиените — она больше не могла молчать: молчание душило ее, как туго затянутая петля.
— Может, ошибся дядя Петер насчет яда? Вот головой ручаюсь, что Идалю никто не решился бы сгубить. Да я ее и хлыстом никогда не ударила бы! Нет, нет, просто несчастный случай, вот и все! Ну, подумайте сами, девчата: кому это нужно было? Такую послушную, такую кроткую, такую умницу…
— Кому? — Инта горько усмехнулась. — Конечно, не мне и не тебе.
— Вот видишь!
— Богатеям — вот кому! — Инта сжала губы в полоску. — Чья это корова? Нет, скажи, чья?
— У тебя только одна песня: богатеи да кулаки! — Мягкосердечная Лиените чуть не плакала с досады, чувствуя, что не в состоянии убедить подругу. — Разве у мамаши Гáйгал корова не проглотила стекло? А у Зóнтагов? Попал случайно в корм ржавый гвоздь. Вот и Идаля.
— А если не случайно? — Уж если что засело в голове у Инты, не переспоришь.
— Айна?! — Лиените замахала руками. — Нет, нет! Это же надо какой бессердечной быть!
— А не тот ли, чьи следы в лесу? — размышляла Байба. — Может, подкрался незаметно, сунул хлеб с ядом?
— Ой, неужели так? — сдалась наконец Лиените. — Но тогда… Сумеем ли мы сами? Не лучше ли взрослым сказать про следы? Или даже сообщить в милицию?
— Нет, — покачала головой Байба, — пока в милицию не нужно. Попробуем сначала сами. Да и что мы можем сообщить милиции? Одни подозрения.
— А если мальчишкам нашим сказать? Нет, правда, девочки!
— Ладно, — согласилась Инта. — Ребятам скажем. Им можно.
Еще до того, как появились тайны, у Нолда с Интой был уговор: надо поговорить срочно — толкни другого локтем в бок, словно ненароком.
И как же сегодня удивились оба, когда, пробегая мимо, одновременно толкнули друг друга. Их локти так стукнулись косточка о косточку, что даже больно стало. Но это была приятная боль: в ту же секунду восстановилась былая дружба. Все, что ее омрачало — недоразумения, уязвленное самолюбие, мелкие обиды, — сразу улетучилось как дым.
Местом встречи они выбрали маленький родник за баней. Здесь можно было поговорить обо всем, никого не опасаясь. Прежде они долго пререкались и дурачились, пока доходили до сути дела.
«Начинай ты!»
«Нет, ты! Раз позвал, то и начинай первый».
«Да ты и так знаешь обо всем».
«Ничего я не знаю!»
«Не знаешь, так догадываешься…»
Но на сей раз не нашлось места ни шуткам, ни спорам.
О слишком серьезных вещах шла речь.
А когда объяснились брат с сестрой, стало ясно: фарфоровощекая Айна Скрутул ничем не лучше своих родичей. У нее такое же черствое кулацкое сердце, и все ее сладкие речи — сплошное притворство.
Петер Лапинь вышел из рощи. Во дворе, беседуя с матерью, его поджидал худощавый мужчина, уже в годах, с жесткими чертами лица, но с ясным грустноватым взглядом, который бывает у людей, много повидавших и выстрадавших на своем веку.
Мать помахала рукой, потом передником, чтобы заметнее было. Но Петер продолжал себе идти вдоль опушки, словно не замечая ее знаков: то ли в самом деле не видел, то ли не хотел видеть. Тогда мужчина приложил ко рту руки, и по всей округе пронеслось такое мощное: «Ого-го!», что уж никак нельзя было не услышать.