Тайна по имени Лагерфельд полностью

Итак, Ив мертв, а Карл жив и здоров. Гадалка, к которой они на заре своей карьеры обращались, была права. Успех Ива был молниеносным, успех Карла был не столь стремительным, но он пришел. Она говорила о каких-то экземплярах, о каком-то приумножении… После работы на индустрию прет-а-порте поступают новые заказы. Самые разнообразные бренды призывают на помощь его талант. Он делает эскизы архитектурных сооружений, очков, календарей, иллюстрирует словарь, работает над рекламным проектом и придумывает рождественский торт в виде полена для известного кулинара. Занимается художественной фотографией. Основывает издательство и открывает собственный книжный магазин. Рисует костюмы для кино и декорации для театра. Параллельно Карл Лагерфельд продолжает работать на Chanel, Fendi и свою собственную торговую марку. Его образ используют все средства массовой информации. Он позирует в желтом жилете для службы безопасности дорожного движения, дублирует героя мультфильма или видеоигры, комментирует свадьбы принцев по телевидению. И даже играет роль Бога в клипе «Сен-Тропе» Жан-Роха. Он манипулирует несколькими марионетками одновременно.

На левом берегу Сены, на бульваре Сен-Жермен, неподалеку от его офиса, бутик, носящий его имя, демонстрирует новый ассортимент продуктов, все с его изображением. Это своеобразная реклама: «все, что представляет собой Карл Лагерфельд: вечное, ироничное, изысканное и легкое». Не проходит и дня без того, чтобы не сообщалось о новом сотрудничестве между его брендом и каким-нибудь гигантом массового потребления. Потрясающих декораций, которые он рисует для показов Дома Chanel ожидают, как художественных событий. Их увидят во всем мире. Он делает эскизы для двух апартаментов в отеле «Крийон», где мечтал жить, когда ему было семнадцать лет, получает медаль «Гран-Вермей»⁵ от города Париж, стоя у Эйфелевой башни, более реалистичной, чем природа, воссозданная под стеклянным потолком Гран-Пале.

Мода стала для него средством удовлетворения собственного честолюбия, осуществления детской мечты, от которой он никогда не отступал: стать художником собственной жизни, французским монархом, приспособившимся к духу времени. «Его герой стал таким значительным, что вытеснил кутюрье. Его профессия — это быть куклой»⁶, — резюмирует Тан Гудичелли.

Что стало с маленьким немецким мальчиком, в одиночестве и тишине рисовавшим в отдаленной деревне? Наконец, как велики те, вполне ощутимые, раны, которые нанесла ему жизнь, ему, который потратил столько времени на то, чтобы прикрыть их?

Карл, читавший Слова Сартра, давно знает, что все исходит из детства. И все туда же возвращается. «Однажды, когда я стану старичком, я усохну, я буду жить с диваном, с комодом, с креслами-качалками, со столом, на котором я писал и рисовал… И буду спать в своей детской кровати. Я повешу на стену те же картины. И мне все равно, знаю ли я, что моя мать повесила их туда, чтобы избавиться от них. Без этого я не знал жизни, я родился с ними. Это детская связь. Почти сентиментальная»¹.

А пока речные трамвайчики, скользящие по Сене, не в силах соперничать с ярким светом, который включен всю ночь, смягчающим тени в его новой квартире на набережной Вольтера. Еще одна дань прошлому: дизайнер теперь живет на расстоянии нескольких домов от одного их своих первых парижских жилищ, недалеко от отеля, где ночевали Вагнер и Оскар Уайльд и где Бодлер написал Цветы зла.

Ночью Карл Лагерфельд другой, он одет в длинную белую рубашку, в которой как рисует, так и спит. Таким его знает только Шупет. Она одна видела крайнюю педантичность человека, который не хочет никаких сюрпризов.