После смерти отца и приезда матери во Францию это убранство следует за ним из квартиры в квартиру, как фокус его интимного «я», слепая зона его глубинной идентичности. «Эта комната, он редко ее открывал27, — рассказывает Венсан Дарре. — В эту комнату заходили очень ненадолго, все были немного смущены, смотрели… […] Там был маленький ночной столик со свечой, небольшая, односпальная, кровать. Все было так, словно ты входил в дом Виктора Гюго…»28. Еще там были стол, на котором он рисовал, и кресла-качалки. Иногда он на несколько минут садится на узкую кровать. «Я не смел вообразить, о чем он тогда мог думать, — продолжает Венсан Дарре. — Может быть, это была шлюзовая камера для декомпрессии, может быть, он вновь становился ребенком, может быть, ему в голову приходили мысли, которые он не подпускал к себе в течение дня»29. Бесполезно восторгаться или спрашивать его о том, как он объясняет себе эту странную связь с ранним детством. «Это было безумие, но Карл воспринимал самые необычные вещи как абсолютно нормальные, — добавляет его бывший ассистент. — [Он] был против психоанализа, он прекрасно умел заниматься самоанализом. Он отлично умеет затыкать щели»30. То есть ему совсем не нужна кушетка психиатра. За этим настороженным отношением к учению Фрейда скрывается страх самопознания. Когда его спрашивают об этом, он всегда отвечает приблизительно одно и то же: «В своем письме ученица Фрейда Лу-Андреас Саломе пишет своему любовнику, поэту Рейнеру-Марии Рильке о психоанализе: „Никогда не делай этого, это убивает творческое начало!“»31. Риск улечься на кушетку был бы слишком велик для того, кто хочет продолжать заниматься искусством. То есть искусство Лагерфельда оказалось бы во власти его рассудка. Иными словами, если бессознательное существует, оно не настолько загадочно. «Что до моей матери, то она говорила, что если ты честен перед самим собой, то вопросы и ответы тебе известны. Я же даже не задаю вопросов»32. С тех пор его духовная сила, видимо, заключалась в том, чтобы, одним мановением руки отметая психоанализ, без конца украшать свои интервью ссылками на главную женщину своей жизни.
В образе нового персонажа, которого Карл Лагерфельд выводит на сцену, он еще больше выделяется среди прочих. Его утонченный черно-белый имидж делает его похожим на живой логотип. С присущей ему способностью четко формулировать свои мысли кутюрье так резюмирует происходящее:
«Когда я был моложе, я хотел стать карикатуристом. В конечном счете я сам стал карикатурой»1.
Карл больше не тень Габриэль Шанель. С некоторых пор в Париже высокий и худощавый силуэт дизайнера красуется на огромных афишах, но никто еще не подозревает о грядущей революции.
Тем утром 12 ноября 2004 года все картинки, следующие друг за другом, на информационных каналах показывают одно и то же: сотни человек, стоящие в очереди у дверей гигантского магазина готового платья
После этого маркетингового хода что-то изменилось. Лагерфельд, которого прежде считали высокомерным и неприступным, тут же становится общедоступным. Анита Брие оценила перемену: «Я родом из Бургундии. Приезжая туда, я спорила, слыша: „О… Карл Лагерфельд? Вот как?“ Но могу вас заверить, что начиная с того самого дня мне стали говорить: „Ах да! Это тот, с катоганом, это
В очередной раз он уловил дух времени и приспособился к нему: неприступная рок-звезда, которой исполнился семьдесят один год, стала близкой, привлекательной. Что-то вроде отца, старшего брата, идеального друга. Будь то в Париже, в Милане или в Дубаи, он больше не может выйти на улицу без того, чтобы его не окружила толпа. «Подростки были словно без ума от него, они хотели сфотографировать его, попросить у него автограф, — рассказывает Эрве Леже. — А он продолжал свою игру, довольный тем, что нравится молодежи, поговаривая при этом: „Все люди моего поколения ненавидят меня, но по крайней мере эти меня очень любят“»3. Он без устали будет рассказывать о том, что, когда ему случается прогуливаться по Парижу, его останавливают молодые люди из пригородов. И что они обожают его.
