Тайна по имени Лагерфельд полностью

Журналисты наперебой повторяют его остроты, которые точно бьют в цель. Его леденящая самоирония работает как часы, как, например, когда он заявляет: «Я — растение. Но я не говорил, что я — цветок»⁴. По мере того как усиливается политкорректность, его высказывания становятся все более и более свободными от предрассудков и ниспровергающими устои. Так что он рискует вызвать недовольство общественных организаций. Худоба манекенщиц, принимающих участие в показах?

Слыша эти слова, кажется, что его устами говорит Элизабет. Она тоже, в сущности, не была «политкорректной».

За кулисами его безмерная, непритворная сердечность, его очаровательные знаки внимания удивляют журналистов, встречающихся с ним в интимной обстановке его домашних гостиных. Карл сам посылает огромные букеты цветов, сопровождая их записочками с благодарностью. Он также любит делать подарки. «После одного интервью у него дома поздно вечером я увидела на диване маленькую сумочку Chanel. Он сказал мне: „Мадам Блассель, я не знаю, что она там делает“. И просто отдал мне ее… То есть настолько элегантно, но он это сделал. У него нет нужды подкупать журналистов. Зато он знает, что нужно делать для того, чтобы нравиться и быть любимым»⁷. За холодной маской Кайзера моды на самом деле прячется удивительно добрый и нежный человек. «Карл крайне вежлив, всегда очень галантен и внимателен к другим. Это прекрасная душа, он многим оказал моральную, а не только финансовую поддержку. Всегда с большой деликатностью. У него также дар делать вас умнее, чем вы были до встречи с ним. Он всегда умеет пробудить в другом человеке любопытство, любит оживленные разговоры, с ним как будто играешь в пинг-понг: не нужно лезть за словом в карман. Редкий и привлекательный человек»⁸, — свидетельствует Пепита Дюпон. С тех пор, давая интервью, он не допускает никаких лишних вопросов. «У него была такая манера отвечать, он строчил как пулемет, так что у вас не было времени слово вставить, — рассказывает Вивиан Блассель. — Последнее слово всегда оставалось за ним. Он, как личность, умел подавлять вас. Но было так приятно, что он оставил тебя в дураках…»⁹

Карл ограничивает свою территорию, как в фильме Гражданин Кейн¹⁰. No trespassing, вход запрещен. Эту систему защиты обеспечивают люди из его окружения. «К чему стараться понять то, что он скрывает от вас, то, что, как он считает, вам и не следует понимать? — удивляется Ческа Валлуа. — Когда не заходишь за черту и смотришь лишь на человека, к которому тебе посчастливилось приблизиться, то любишь его, не задумываясь о том, что он имеет в виду что-то другое. Я люблю тайну, окружающую Карла, у меня нет желания знать все. То, что он демонстрирует, достаточно ярко и объемно»¹¹.

С самых первых своих интервью, в конце 60-х годов, он отшлифовал свою речь и почти не изменил свою личную мифологию, в основе которой лежат балтийские туманы и властная, но повлиявшая на его становление мать. «Я думаю, что он набросал совершенно неправдоподобный портрет своей матери, выставив ее эгоистичным и жестоким чудовищем, — предполагает Жани Саме. — Он придумал себе историю, в которой все недостатки, за которые можно было бы его упрекнуть, якобы являются делом рук его матери. Он придумал ее от застенчивости. Что до настоящей личности его мамы, он никогда не говорит о ней. Так же, как о своем отце»¹². Он сам примирился с этой легендой, которая теперь идеально соответствует его несколько вампирическому образу. «Я торгую только лицом»¹³, — заявляет он. «Моя жизнь — это научная фантастика. Во всяком случае, разрыв между тем, что люди, как они полагают, знают о моем существовании, и реальностью сродни научной фантастике. Реальность другая… и она далеко не столь забавна»¹⁴. На протяжении долгого времени история Жака де Башера была под запретом. Мало-помалу некоторые из ее граней не устояли и были приобщены к целому. «Карл создал свою легенду, как роман, — резюмирует Патрик Уркад. — Никакой лжи, все продумано. […] Как ни трудно это себе представить, — продолжает он, — поскольку мода была лишь предлогом, Карл Лагерфельд стал олицетворением героя сублимированной массовой коммуникации»¹⁵.