Ольга молчала, и лишь тоненькие, едва заметные стройки белёсого дыма потекли у неё по пальцам. Вот они сложились в цветок, повисший прямо над столом. Он пустил бутон, затем раскрылся широкой чашечкой, затрепетал чуть изогнутыми лепестками, как живой… и разом опал, скукожившись до горелой черноты.
– И тогда он напомнил, что после случившегося место ей в дружинном весёлом доме со срамными девками, и жаль, что церковь таковые строить больше не велит. Иначе быть бы там Жолке первой из блудниц. И отправил… напитываться силой. К тем молодчикам на воротах. С тех пор она и не просыхает почти. Иногда только ко мне придёт, заведём разговор о былых временах, о том, как я училась колдовскому ремеслу, и нет-нет да блеснёт у неё в глазах огонёк жизни. И появится девка, которая мечтала грамоту освоить, собиралась у себя в деревне уроки брать, их там вроде бы в церкви буквенным всяким делам учили… А потом глядь – снова привычная Жолка: вечно неприбранная, хмельная да гулящая баба. Как зальётся хохотом порой – аж крестным знаменем себя осенить по старой памяти охота. Кажется, будто черти её разбирают.
Ольга всё-таки не выдержала – прикрыла глаза.
– Но я бы скорее откусила себе язык, чем осудила её. А ты, девица? Осудишь теперь Жолку за пакостные речи? Или за распутство? Или за то, что она не может справиться со своими внутренними бесами и они терзают её душу день и ночь?
– Да как же вы это терпите?! – Яринка не выдержала и взвилась с места. – У вас один только бес здесь водится – хозяин Твардош, чтоб ему кипеть в котле до скончания времён! Явился, когда вы болтались меж жизнью и смертью, умученные негодяями, что отняли у вас самое дорогое! Посулил спасение – а что дал взамен? Подземелье и склянки с уродами? Ворожбу на крови да чужие взрезанные глотки? Плотские утехи с немытыми и пропахшими брагой мужиками? Или с обращёнными в лешаков, что были украдены и прокляты ещё мальчишками?
– Тише, – вздрогнула колдовка, озираясь по сторонам. – Комель у дверей, но вдруг и у стен есть уши?
Яринку трясло. Она никогда и не думала, что способна испытывать такую ненависть. Прошка с дружками, иные обидчики – все сгорели в один миг в том яростном пламени, что сейчас полыхало у неё в груди.
И Жолку теперь она отлично понимала. Твардош ведь ей самой ничего не сделал, только возлюбленному. Но дай ей кто-нибудь нож да обездвиженного колдуна… И одни боги знают, чем бы всё закончилось. Полыхавшая крыша бабкиной избы и разрубленный пополам пёс Маришки Евсеевой до сих пор стояли перед глазами. А крики Дара звенели в ушах.
– Помоги нам, Ольга, – вновь повторила она. И, окончательно осмелев, выпалила: – У тебя, поди, и зубы в междуножье от чёрной ворожбы выросли, да? Или Твардош заклинание какое навесил? Разве ж можно подобное творить…
И осеклась. Ведьма смотрела на неё так, будто сидящая перед ней девка вдруг превратилась в неведому зверушку, которая затем ещё и обложила хозяйку горницы срамной бранью.
– Что-о-о у меня в междуножье?! – протянула она ошарашенно.
– Так это… зубы, – от смущения у Яринки вспыхнули даже кончики ушей. – Ну… там.
– Кто сказал? – ведьма тоже подхватилась с места, многочисленные юбки качнулись туда-сюда. – Кто посмел про меня ляпнуть такую… такую…
Заикаясь, она всё никак не могла проговорить последнее слово.
– Дар, – созналась Яринка. – А ему – ваш хозяин, дескать, только он может с ведьмой в этом вопросе справиться, а вы к ней не лезьте…
Ольга живо обернулась к двери и крикнула.
– Комель! А ну поди сюда!
Комель высунул рогатую голову из-за двери, настороженно взглянул сначала на разгневанную ведьму, затем на Яринку.
– Что стряс…
– Зубы, Комель, – ответила Ольга, тяжело дыша. – Где там у меня ещё зубы растут, поведай?
И вот тут лешак, вечно спящий на ходу, наконец встрепенулся и тоже покраснел.
– Ну… ты знаешь, где. Чего меня допытываешь?
– Я знаю? – монетки на юбках колдовки заплясали, словно живые. – Это я знаю?!
Она сама раскраснелась под стать макам, намалёванным на сундуках. И хуже всего, что ковры на стенах начали трепетать, качая бахромой в такт её движениям.
– Вон пошёл! – вдруг заорала она. – Пока рога не обломала!
Дождавшись, пока за лешаком захлопнется дверь, Ольга тяжело опустилась на сундук с подушками. Протянула руку к кувшину, но пальцы тряслись, как у лихорадочного, и Яринка кинулась помочь. Налила полную чашку, протянула. Ведьма осушила питьё до дна, вытерла взмокший лоб и выругалась:
– С-старый козёл! – и голос её задрожал от подступивших к горлу слёз. И куда делось надменное выражение с холёного личика? – Это он всем растрезвонил, чтобы они ко мне не ходили, не пялились, чтобы я ни с кем за его спиной… Чтобы никто мне силы не дал, как остальным, чтобы я только от него зависела, раз нельзя мне разум затуманить…
Так глупо Яринка не чувствовала себя уже давно. И поскольку терять ей было уже нечего, она сделала ещё одно необдуманное движение – протянула ладонь и погладила разъярённую колдовку по плечу.
Та живо очнулась и рыкнула:
– А ну, не замай!
