Моховик продолжал уверять, что впереди ничего опасного для людского племени нет, однако вёл себя странно. Будто вот-вот сорвётся и побежит вприпрыжку, невзирая на кромешную темень впереди и бросив друзей. Но Яринка решила не заострять на этом внимания. Может, где-то впереди, в самой глубокой норе, томятся в плену и его родичи. И одна у них дорога из темницы – к поганому колдуну на опыты да в бутылку, с распоротым брюхом. Конечно, их тоже надо выручить.
У самой же Яринки после всего случившегося будто тяжеленный камень с плеч упал. Пусть расхаживала в листьях перед сворой озлобленных и голодных до бабьей ласки мужиков, пусть терпела унижения и боялась, пусть видела тошнотворное и срамное, творимое на людях. Ничего. Дар, сейчас сжимавший её пальцы в тёплой своей ладони, определённо стоил всех мытарств.
Она тихонько рассказывала ему обо всём, что узнала, пока новый коридор, уже не освещённый никакими факелами, уводил их ещё глубже под землю. Хорошо, что не было здесь ни сырости, ни коварных каменных выступов, за которыми могли прятаться ловушки, ни тварей, опасных для жизни. А ещё Михрюткина шапка вдруг начала светиться, хоть немного разгоняя кромешный мрак.
– М-да, – протянул Дар, когда Яринка дошла до разговора с Ольгой. – Воистину нет ничего на свете страшнее разгневанной бабы. Что ж, это нам только на руку. А насчёт Жолки… Придумаем что-нибудь. Не захотят люди суд над поганым боярином учинить, так лес его в покое не оставит. Сгинет подлец однажды ненароком, и костей его не сыщут.
А коридор уводил их всё глубже, и вокруг становилось теплее. Яринка расстегнула кожух, смахнула со лба выступивший пот, Дар спустил с плеч кафтан. Михрютка же, наоборот, залез назад в рукавицу на поясе.
– Плохо тут, – пояснил он невразумительно. – Людям хорошо, а лесу…
И Яринка сама увидела сухие пучки мха, застывшие на стенах уродливыми лишайными пятнами. Раньше ни в одном из коридоров подобного не было.
– Мёртвое, – прошептал Дар за её спиной. – В нём вообще нет жизни, я такого ни разу не видал. В обычном лесу даже ссохшееся растение способно перегнить в земле и стать пищей для новых семян. Это же сгодится разве что отравить почву.
Вскоре под потолком появились и трещины. Словно сотни неведомых созданий пытались его проломить и забраться внутрь, но пока что ни одному этого не удалось. Вот одно из мшистых пятен с тихим шорохом осыпалось Яринке под ноги, и она наступила сапогом прямо в ошмётки, похожие на речных червей-волосатиков. Михрютка тут же с визгом нырнул в рукавицу. Сама Яринка застыла на месте, но ничего страшного не произошло. Ни через миг, ни через десять ударов сердца.
– Ты не ведьма! – пискнул едва слышно моховик. – Совсем-совсем не ведьма!
– А ты сомневался? Я ж говорила и не раз, – удивилась Яринка. – А что, это плохо?
– Это хорошо! – отозвался Михрютка с непонятным ликованием в голосе. – Ты и поможешь, выручишь из беды весь лес…
И Дар не выдержал.
– Значит так, – сказал он сердито, кладя Яринке на плечо тяжёлую ладонь. – Ни я, ни моя невеста не сделаем больше и шага, пока ты, нечистая душонка, не признаешься, куда нас завёл и зачем. Потому как мне самому с каждым шагом всё поганее: то виски ломит, то кишки скручивает. Может статься, ещё с половину версты пройдём, и я таки сдохну, как и надеялся Твардош.
– Не сдохнешь, хозяин, – заверил Михрютка. – Мы почти пришли, а ты ещё на ногах. Потерпи уж немного. Потом все спасёмся, и хозяйка, и остальные проклятые, и ведьмы глупые, что злодею доверились… А плохо потому, что душа лесная внутри тебя болит.
– Это какая в кишках-то душа? – нахмурился лешак. – Совсем разума лишился?
– Лесная, и не в кишках, а в брюхе, – моховик со вздохом вновь полез Яринке на плечо. – Часть, что связывает всех проклятых друг с другом, и нас – с вами. Или ты думал, что от колдунишки поганого она идёт, эта сила? Да он бы лопнул, как чирей на заду у Секача, ежели бы попробовал всю её в себя вместить… Смилуйся, хозяин, не мучай. Сам сейчас всё поймёшь.
И в этот миг они как раз завернули за поворот и очутились в низёхонькой круглой пещере. Посади Дар Яринку на плечи и встань во весь рост – она непременно достала бы пальцами до потолка. Вдобавок тут было светло: плотное на вид – захочешь и дотронешься! – сияние струилось ввысь из ямы в самом центре пола. Но удивительное дело – за очерченную угольком границу оно не заходило никак, хотя покачивалось, будто живое. Яринка невольно засмотрелась на диковинку. Красиво! Будто сотни чашечек папорового цвета собрали в кучу, высушили да смололи в сияющую муку, из которой потом сварили густой кисель. Вот он сейчас и колыхался перед вошедшими полупрозрачной стеной.
Однако Михрютка с Даром её восторга не разделяли – первый тихонько постанывал, опять вцепившись ей в косу, второй снова начал бледнеть, держась за живот. Видать, та самая лесная душа не давала нутру покоя.
– Иди, хозяюшка, – умоляюще прошептал Михрютка. – Тебе эта дрянь ничего не сделает и даже не почует тебя, а вот нам и находиться рядом нехорошо…
