И Яринка решилась. Раз её саму не пучит и не крючит, а моховик уверен, что иначе им не выйти из подземелья, придётся рискнуть. Она подошла к угольной черте, стараясь не касаться сияющего потока, и встала на цыпочки, чтобы заглянуть в яму.
И от увиденного её махом бросило в жар и холод.
Здешняя яма оказалась глубже, чем та, с гадюками-переростками. Пол её устилал ссохшийся мох, точно такой, как в коридоре. И на этом мертвяцком ковре лежало… Дерево? Человек? И не разглядеть доподлинно.
Тело пленника, запертого в сияющей темнице, менялось едва ли не каждый миг. Вот стрельнули в стороны тоненькие и пушистые, как у смородиновых кустов, корешки – и тут же опали горсткой сухостоя на моховую подстилку. Вот лицо – всё же человек? – исказилось мукой, по ввалившимся щекам и шее поползла кора, а худые руки со скрюченными пальцами, что скребли сейчас пол, подёрнулись желтоватой листвой, которая опала следом за корешками…
Но тут пленник поднял на неё глаза. Огромные, с яркой прозеленью, какая бывает лишь у трав, растущих в заповедных уголках чащи, Яринка сегодня насмотрелась на них вдоволь. И она замерла, утонула в этих глазищах.
В них дышал и жил лес, шелестел лиственными кудрями, качал игольчатыми лапами. В них переливалось синим и голубым летнее небо, краше которого она никогда не видела. Даже в августовские тёплые вечера, когда и солнце, и луна одновременно стояли в вышине, пусть и по разные стороны небосклона, похожего на аксамит для платья сказочной принцессы.
А затем в ушах у Яринки зазвучала песня – без слов, но сейчас они были и не нужны. Так пел лес, качаясь на ветру. Так пел дождь, поливавший иссушенную землю, и она вторила ему, расцветая, давая силу корням, стеблям и побегам. Так пели травы по весне, наливаясь соком.
Так пел Дар, исцеляя Ванькиного пса, – но сила его песни не шла ни в какое сравнение с тем, что Яринка слышала сейчас.
«Это я, – вдруг раздался прямо в её голове скрипучий голос, и перед глазами засияли кудрявые берёзовые ветви, сквозь которые светило солнце. – И это тоже я, – узловатые корни сосен стелились по земле, усыпанной иголками – зелёно-рыжими, как Яринкины глаза. – Всё это я…»
Зелень Комелевой бороды и его рожки. Мох, укутывавший тело Дара, лечивший ему раны, нанесённые проклятым колдуном. Тайные тропы, открываемые ворожбой Михрютки. Трещины в потолке коридора по которому они шли…
Теперь Яринка знала – это древесные корни ломали толщу скал, резались о каменные осколки, истекали липким соком вместо крови, но всё же не отступали. Потаённая сила, что в отчаянии пыталась прорваться под землю, разрушить стены проклятой темницы и увядала под ворожбой, несущей смерть.
И только самое могучее существо в здешних землях жило, несмотря ни на что. Иссушенное, голодное, измученное, уже десятки зим оно против воли отдавало всю чародейскую силу проклятому Твардошу и исполняло его приказы.
«Это заёмная сила. Украденная», – вспомнила Яринка слова Михрютки при встрече с Пеньком.
И поняла наконец, кто был перед ней. И сглотнула, пытаясь промочить пересохшее горло. Зато глаза тут же предательски набрякли слезами. Вот дурная баба, чуть что – и реветь!
– Верёвку сюда! – крикнула она, обернувшись на Дара с Михрюткой, стоявших у стены. Те мигом вздрогнули и засуетились, забыв и про болевшее нутро, и про страхи.
Верёвка рухнула в яму, раскручиваясь на лету. Яринка вцепилась в её конец, молясь всем богам, чтобы хватило длины.
«Обвяжись, – мысленно попросила она. – Колдовать тут не получится, опасно. Завяжи узел, и мы тебя вытащим».
Пленник бестолково завозился, пытаясь затянуть узел на тощем и сероватом, как древесная кора, теле, но тщетно – пальцы его не слушались. Что же делать?
– Воды, – тяжело дышащий Дар встал за спиной. – Воды ему надо, чистой, родниковой… Она не зря во всех сказках помогает узникам из цепей выбраться.
Следом за верёвкой полетела баклажка. Глаза пленника вспыхнули ещё ярче, он перекатился на бок, ухватил посудину прямо на лету, отшвырнул пробку в сторону и прижал горлышко к губам.
А затем Яринка услышала – или всё же ощутила нутром? – чужой стон облегчения, прокатившийся дрожью и по её телу. Узник приподнялся на четвереньки, затем выпрямился и потихонечку встал. Нагнулся за верёвкой, затянул её вокруг тулова несколькими узлами и поднял глаза на спасителей.
Яринка с Даром потянули одновременно, не сговариваясь. И пусть лешак тяжело дышал, на лбу его выступила испарина, а кадык на шее ходил ходуном – похоже, его продолжало тошнить. И пусть у самой Яринки от волнения тряслись ноги. Всё равно пленник потихоньку, вершок за вершком, приближался к краю ямы.
А затем выполз из сияющего киселя на прохладный каменный пол, да так и рухнул – с тем же звуком, что и скрипящая дубовая колода. Все трое кинулись к нему, Яринка и Дар подхватили за плечи – или всё же за ветви? – и подтянули повыше, помогая сесть. Михрютка взобрался к нему на колени и теперь плакал, не стесняясь слёз. Крохотное его личико скукожилось, глазки превратились в щёлочки.
