А пленник размежил веки, и оттуда вновь полыхнуло зелёным. Оглядел своих спасителей – и из его живота вдруг выстрелила третья то ли рука, то ли ветка. Подхватила плачущего нечистика, подняла поближе к лицу. Брызнувшие во все стороны новорожденные листики, нежные, пахнущие терпкой зеленью, окутали Михрютку невесомым одеялом. Волосы Дара словно подёрнулись зелёной вуалью, лица коснулись тоненькие побеги. У Яринки защекотало уши и шею под косой, крохотная веточка ласково огладила щёку, затем кончик носа, и она едва не чихнула.
Страшно не было. Спасённый обволакивал их листьями, укутывал ветвями, закрывая от остального мира. И Яринка успела удивиться, как же быстро исчезло пространство вокруг. И как резко покинули её остатки сил, и как отяжелели веки, закрываясь сами собой. И как зашумело в ушах, будто они сидели не в подземной темнице, а в самой чаще…
И темень перед глазами вспыхнула яркими пятнами, которые сначала смешались меж собой, а затем растеклись в стороны. Пронзительный птичий крик ввинтился в уши – то кричали чайки в порту. Большая вода до самого горизонта, крохотные лодчонки и огромные корабли с диковинными чудищами да сисястыми бабами на носу. Шелест парусов под порывами ветра. Стаи рыбёшек, прыгающих по волнам.
По мостику самого большого судна сходит человек. Голова покрыта капюшоном, из-под которого торчит один подбородок. Под плащом угадывается алого цвета одёжа, похожая на дорогущий кафтан.
– Хоть один ящик мне попортите, пока будете спускать – прокляну, – шипит он на уставших портовых носильщиков.
Вспышка. Снова крики в ушах. Вопит совсем юный степняк – чернявый, луноликий, но в рубахе местного покроя, и вышивка на ней обережная: утицы да петушки. За его спиной дядька Борис, Яринка с трудом его узнала. Молодой совсем, сокол, едва вставший на крыло. Ещё и близко не воевода, и даже не сотник, но уже дружинник, прошедший первую войну. Ноздри узкого и чуть горбатого носа раздуваются от тяжелого дыхания.
– Он негодяй! – кричит степняк, тыча пальцем Яринке за спину. – Убийца! Безумец!
Вокруг стоит ропот. В зеленоватом тумане за спинами степняка и дядьки Бориса угадываются фигуры бояр и дружинников.
– Признаёшь ли ты вину, лях, за зверское убиение безвинного дитяти путём умучивания до смерти чёрной ворожбой? – звучит грозный мужской голос. У Яринки по спине невольно бегут мурашки.
– Не признаю, – раздаётся в ушах уже знакомое кичливое карканье Твардоша. – Он ещё до этого помер, всё дело мне попортил, сучёныш…
А вот и колдун. Намного моложе, чем теперь, но такой же гадкий. Плаща и алого кафтана на нём больше нет, вместо богатой одёжи лохмотья, на руках цепи. Волосы взлохмачены, на скуле здоровенный синячище.
Но в глазах его горит натуральный бесов огонь.
– Я отомщ-щ-щу, – шипит он не хуже гадюк в подземелье, глядя на степняка и будущего воеводу. – Обоим вам отомщ-щу! Сдыхать будете, меня вс-с-споминая! Самого дорогого лишитесь!
Снова вспышка. Мрачные застенки подземной тюрьмы, детские всхлипывания в темноте и тарелка похлёбки на сыром и вонючем полу – наваристой, густой. От запаха копчёного мяса текут слюнки. Чернявый мальчишка лет десяти хватает миску обеими руками, тянет к лицу, ест, как собачонка, и давится, не обращая внимания на лежащую рядом ложку. А через несколько ударов сердца падает на пол ничком, держась за живот, захлёбывается криком, но поздно – одежда на нём лопается и оседает на пол рваными тряпками, а тело покрывается мхом и корой.
А дальше картинки запрыгали перед внутренним Яринкиным взором, словно пьяные скоморохи в балагане. Вспышка – и полыхают Жолкины глаза, а побелевшие от напряжения пальцы сжимают рукоять ножа. Вспышка – и горько плачет в безлюдной горнице черноволосая степнячка, утирает кругленькое личико, прижимает к груди узорчатые сапожки, явно принадлежавшие когда-то мальчишке-отроку. Вспышка – и густой сияющий кисель падает с небес в глубокую яму, и сидящее внутри существо захлёбывается воплем. И Яринка кричит вместе с ним – её саму словно рвут на части заживо.
– Будешь ещё брыкаться, скотина нечистая, и свору свою на помощь звать? – ввинчивается в уши вкрадчивое шипение Твардоша. – Будут лесные твари снова стены подземелья выламывать? А? Каково тебе нынче?
Боль, невыносимая боль, от которой невозможно дышать.
– Ну что, по-доброму отдашь чародейскую силу или снова тебя наизнанку вывернуть? – спрашивает проклятый колдун. А затем усмехается: – Вот так-то лучше. Заманивай ещё детей в чащу, ты же слышишь и видишь, кто из селюков к тебе отпрысков посылает. Девок не надо, мрут быстро, только мальчишек. Их тут ужо лешаки мои встретят…
А затем ломота в теле исчезает, перестаёт сжимать голову невидимый обруч. И проступают сквозь пелену тумана высоченные деревья. Воздух щекочет ноздри – сладкий от аромата только что пролившегося дождя. Тоненько поёт в ветвях соловушка. Пофыркивает в корнях, поросших мхом, худая лисица, жалобно скулит, глядя прямо Яринке в глаза. У неё тощие лапки и розовые сосцы на брюхе, оттянутые к низу.
