В кафе было мало посетителей, и в ее сторону никто, к счастью, не смотрел. Она тихонько поднялась, тихонько отошла от стола и направилась к выходу, опустив глаза и стараясь не торопиться, чтобы не привлечь к себе ничье внимание.
Только выйдя из-за деревянного барьера и смешавшись с оживленной и шумной толпой покупателей, Ника перевела дыхание.
Тут она осознала, что все еще сжимает в руке тот самый предмет, который взяла со стола. Это оказался плоский пластмассовый кругляшок с дыркой в верхнем краю. В первый момент Ника хотела немедленно выбросить его, избавиться от того, что могло связать ее с убитой экономкой…
Но тут же она вспомнила, что Юлия Милановна очень настаивала на этой сегодняшней встрече, придавала ей большое значение – так, может, этот предмет содержит хоть какой-то намек на то, что экономка хотела ей рассказать?
Ника раскрыла ладонь и еще раз рассмотрела кругляшок. На нем по периметру шли буквы: «Новый сад. Ресторан сербской кухни».
Вот и все. Это похоже на номерок из гардероба, осенило Нику. Но зачем он нужен? Ника вспомнила записку. Юлия Милановна писала, что скажет что-то очень важное. Так что вряд ли она при важном разговоре крутила бы в руках посторонний предмет.
Ладно, с этим номерком нужно будет разобраться. А пока… пока Ника решила идти в банк. Она собиралась туда после встречи с Юлией Милановной (как это говорят – мир праху ее).
Тут как раз близко, она вчера в интернете карту посмотрела. Пешком дойти можно.
Хасан покинул текию и пошел по узким улочкам городка.
Все вокруг него было давно знакомым – вымощенные камнем горбатые улицы, беленые стены, из-за которых выглядывали гранатовые деревья и плоские крыши домов, встречные женщины, закутанные до глаз в темные покрывала, несущие на голове кувшины с колодезной водой или корзины с фруктами.
Но все это сегодня было каким-то новым, незнакомым. Цветы были ярче, чем всегда, дома красивее, женщины стройнее. Даже солнце сегодня светило ярче, чем обычно.
Отчего так? Что стало причиной?
Неужели это из-за старинного пергамента, который лежал у Хасана за пазухой?
Не из-за самого пергамента, понял Хасан, но из-за слов, начертанных на нем красивым старинным почерком.
Он миновал последние дома городка, миновал приземистый глинобитный домик, в котором жили стражники-арнауты, по горбатому мостику перешел через речку, которая металась и клокотала на дне ущелья, как мечется больной в тифозном жару, и пошел по широкой каменистой тропе, поднимавшейся в гору, к Белому Замку, где обитал турецкий наместник Азам-паша со своим отрядом янычар.
Тропа сделала крутой изгиб, огибая одинокую скалу, торчащую из склона, как волчий клык. Впереди, на вершине горы, как прекрасное видение, показался Белый Замок. Его белые зубчатые стены, его круглые башни с узкими бойницами приближались, вырастали из рыжего с зеленью горного склона.
И вдруг из кустов шелковицы на тропу выпрыгнул человек в рваном и засаленном кафтане, с головой, обмотанной вместо тюрбана окровавленным лоскутом. Он выпрыгнул на тропу, как тигр выпрыгивает из зарослей навстречу обезумевшей от страха антилопе или как коршун падает с неба на трясущегося ягненка. В руке у него был длинный кривой ятаган.
Хасан в испуге попятился.
