Свечи догорели. Оставался последний огарок, слегка коптивший. Поднявшись, патриарх вытащил из небольшого кованого сундука тоненькую свечу и, запалив ее от крошечного огонька, поставил рядом. В темной келье стало светлее, а пламя, тревожимое дыханием собравшихся, бросало робкие длинные неровные тени по стенам кельи, по углам.
Повернувшись к гвардейскому офицеру, патриарх распрямился, сделавшись на полголовы выше вошедших гвардейцев, и глухо проговорил:
– Можете начинать. Я готов к встрече с Богом.
По движению пальца офицера солдат с узким вытянутым лицом вышел из кельи и встал на страже у входа, а двое других вплотную подошли к старику. Лицо епископа оставалось спокойным, безучастным, смирившимся с предопределенной участью, он готов был встретиться с апостолом Петром, стоявшим у врат рая.
Гвардеец, высокий и плотный, с широкой мускулистой грудью, снял с пояса ремень и набросил его на шею патриарха, продолжавшего стоять неподвижно. А потом сильными руками принялся затягивать его на шее Германа, чувствуя, как по каплям из обессилевшего тела уходит жизнь. Когда все было кончено, не давая иерарху упасть, гвардеец подхватил безвольное тело старика и аккуратно уложил его на тесаные доски, покрытые тонким одеялом, еще сегодняшним утром служившие патриарху ложем.
– Патриарх скончался, – громогласно объявил офицер. – Нужно позвать отца Анастасия, он подскажет, как следует поступать в таком случае.
Позвали отца Анастасия, служившего молебен. Медленно перекрестившись на распластанное, вытянувшееся на ложе тело, он слегка потянул омофор – на шее почившего патриарха рассмотрел багровую борозду на шее. Аккуратно, как если бы опасался потревожить сон Германа, ладонью прикрыл ему очи. Так оно как-то поспокойнее.
Двадцать лет отец Анастасий прожил с патриархом в одной келье, оставаясь во всех делах его верным помощником. Он восхищался Германом, но в его душе оставалось место и для неприязни. И он не всегда понимал, какое же чувство преобладало. Анастасий восторгался величием патриарха, завидовал его несгибаемости и осознавал, что так жить дано не каждому. Он бы не сумел… Отец Анастасий вдруг остро почувствовал, что осиротел, что дальше предстоит жить одному. Не противясь боли, что раздирала его сердце, глухо, утробно застонал.
– Что вы от меня хотите? – повернулся Анастасий к офицеру.
Тот учтиво поклонившись, зная, что у него нет власти над этим суровым худым монахом, отвечал почтительно:
– Басилевс ждет вас в своем дворце и очень надеется, что вы сделаете правильный выбор и не разочаруете его… – и добавил негромко: – Когда станете новым патриархом вместо неожиданно умершего Германа.
Старец Анастасий перевел взгляд на бездыханное тело Германа. Как же ему далеко до почившего старца, не пожелавшего торговать своими убеждениями. Где взять столько силы, чтобы противостоять вселенскому злу. Он нуждался в поддержке Германа, как ребенок, попавший в темную комнату. Вот сейчас неподвижный Герман колыхнет своим долговязым телом, возьмет его за руку и уведет из этого мрачного места.
Чуда не происходило – гвардейский офицер терпеливо дожидался ответа.
Анастасий хотел ответить грубо, осуждающе, укорить в беззаконии, но вместо этого покорно произнес:
– Сделаю все возможное, чтобы не разочаровать императора. Чего именно он от меня требует?
– Император хотел бы, чтобы Церковь осудила почитателей икон.
– Но император Лев III уже издал закон, запрещающий иконы. Разве этого недостаточно? – нахмурился Анастасий, понимая, что провалил первое испытание.
– Важно, чтобы осуждающее решение вынесла и сама Церковь.
– Хорошо… Мне нужно переодеться для встречи с императором. Нам есть о чем поговорить.
За прошедшие три недели удалось побывать в трех десятках населенных пунктов, больших и малых, где встречались схожие иконы. Среди них были невероятно старые, уже потемневшие от времени, но ни одна из них не походила на действительный образ Казанской иконы Божьей Матери, отличавшийся от прочих значительной душевностью. Одно из таких запоминающихся творений удалось увидеть в Вологодской области, в небольшой деревеньке Покровское.
Голова Божьей Матери, покрытая темно-бордовым мафорием, была слегка наклонена к Христу, как у всякой любящей матери, держащей на руках дорогое дитя. Следовало отдать должное даровитости безымянного иконописца, сумевшего отразить одновременно глубокую печаль и безмерную любовь матери к своему сыну Недавно ей открылась истина: сын погибнет в тридцатитрехлетнем возрасте, а ей в глубокой тоске предстоит жить без него дальше.
Казалось, что взгляд Богородицы был направлен на человека, стоящего напротив, и, только если всмотреться, становилось понятно, что скорбящие материнские очи взирают на сына. И чем дольше созерцаешь, тем сильнее в глазах Божьей Матери проступает печаль.
