– Я смерти не боюсь, – искренне отвечал оглан. – Для меня важно благополучие моего государства. А потом я считаю, что клятва, данная хану, который презирает собственный народ и ничего не делает для его блага, ничего не стоит. Шах-Али не однажды говорил в присутствии многих Карачи, что в Касимове ему было куда удобнее, чем в Казани.
– Хорошо… Я скажу Сагиб-Гирею, чтобы он отправился в Казань и занял престол, – поборол в себе последние сомнения Менгли-Гирей. – Но как в таком случае он узнает, что престол свободен? В мои планы не входит воевать из-за Казани с русским государем.
– Вам и не нужно будет с ним воевать. Он еще долго не узнает, что власть в Казани поменялась. Сагиб-Гирей может выдвигаться из Крыма дней через десять после нашего отъезда. У нас уже все подготовлено, чтобы поднять в городе восстание, – успокоил хана оглан Сиди. – Как только Сагиб-Гирей двинется в Казань со своим отрядом, пусть известит нас о своем приближении, мы встретим его как своего хана!
– В Казани останется русский гарнизон, что вы собираетесь с ним сделать?
– Смею уверить вас, русский гарнизон будет уничтожен еще до того, как Сагиб-Гирей переступит землю ханства.
– А что будет с послами?
– Мы заключим их под стражу.
Подняв финик, лежавший на блюде, Менгли-Гирей с аппетитом его сжевал, а потом нарушил затянувшуюся паузу:
– Хорошо… Пусть так оно и будет. Уверен, что мой брат будет справедливым ханом! Я хотел спросить еще вот что…
Оглан Сиди слегка подался вперед. Перед ним стояла пиала с чаем, но пить он не стал, лишь слегка пригубил.
– Ты привез мне грамоту от Шах-Али с предложением о союзнических отношениях, как в таком случае мне поступать с ней?
– Приезжая в Крым, я забываю, что я еще и посол, – усмехнулся Сиди. – Вы же подтверждаете союз между Крымским ханством и Казанью не на Коране, а значит, такой зарок ничего не стоит, – немного подумав, оглан предложил: – Напишите, что очень рады посланию своего брата Шах-Али. Что дорога каждая весть, полученная от него. И что вы очень дорожите его дружбой. И рады всем союзническим предложениям и договоренностям, что были предложены, и будете исполнять их столь же свято, как заветы пророка Мухаммеда. Такая грамота усыпит бдительность Шах-Али.
– Думаю, что Шах-Али расчувствуется. Союзники ему нужны.
Забрав подписанные союзнические обязательства, Сиди отбыл в Казань.
ПРОШЛО ДВА ГОДА, КАК ШАХ-АЛИ ВЗОШЕЛ НА КАЗАНСКИЙ ПРЕСТОЛ. Неотлучно рядом с ним находился московский посол Федор Карпов.
Посол никогда не выпячивался, всегда воздавал молодому хану почтение, кланялся ему в пояс ниже других, но неизменно при решении важных государственных вопросов оставался за его спиной и подсказывал нужное решение – Федор Карпов твердо стоял на страже интересов московского государя и торговых русских людей, проживавших в Казани.
Последние несколько дней посол дал некоторую слабину, во дворце не появлялся – отмечал нежданную встречу со свояком, с которым был очень дружен едва ли не с малолетства и с которым долгое время воеводствовал в Твери, – предоставив казанскому хану относительную свободу. Закрывшись в палатах от всех и пугая дворовых громкими криками, посол и воевода пили сладкую медовуху, заедая ее крупно нарезанными кусками балыка.
Дважды во дворец заявлялся гонец, прибывший из Москвы с важными сообщениями от государя. Посыльный был принят, но серьезного разговора не случилось в обоих с лучах: в первую встречу Федор Карпов сказал, что у него на языке выскочил типун[52], продемонстрировав его для большей убедительности, а во второй раз сослался на то, что его одолела почесуха[53]. Вестовой неодобрительно покачал головой и, пожелав скорейшего выздоровления, покинул посольские палаты.
Однако привести посла в чувство не удавалось. Едва проснувшись, он повелевал принести ему очередной жбан медовухи, а чтобы пилось веселее, заставлял девок водить хороводы с песнями. Балалаечники, стирая пальцы до крови, неустанно горланили песни, что доставляло разухабистому и пьяному послу несказанную радость.
Дворовые слуги знали Федора Карпова лучше, чем кто-либо, понимали, что запой продлится неделю, он будет выходить из него медленно, попивая ядреный, крепко настоянный рассол. Потом черед дойдет до постной пищи. Поначалу будет есть понемногу и очень неохотно, а когда станет съедать целую тарелку пшенной каши и попросит свиного холодца, то можно будет утверждать, что посол Федор Карпов к государевой службе расположен.
А ныне, пьяный, разудалый, с осоловелыми глазами, гонявший по двору холопов и тискавший по углам девок, он не походил на себя прежнего: чинного, серьезного и вальяжного, каковым бывал во время обстоятельных посольских переговоров.
Лучшего времени, чем нынешнее, доя осуществления дворцового переворота пожелать было трудно. Это понимали и все казанские Карачи. Пришло время действовать.
