Казанский хан Шах-Али быстро взрослел. За прошедшие годы немало возмужал, раздался в плечах. В темно-карих хитроватых узких глазах, прежде по-ребячьи наивных, появилась грусть, несвойственная юности. Таковая приходит только с невеселым опытом прожитых лет.
Заговорщики встретились во дворце казанского посла в Крымском ханстве Сиди-оглана.
– Когда подъедет Сагиб-Гирей? – спросил Алтын-бек у оглана Сиди.
– Он уже находится на полпути к Казани, – с улыбкой отвечал тот.
– И что мы тогда медлим? Пора поднимать людей!
Оглан Сиди пребывал в задумчивости. Карачи, собравшиеся в комнате, в ожидании смотрели на него, не подозревая о причинах его глубоких размышлений. От окончательного разрыва с Шах-Али посла удерживала клятва, произнесенная на Коране. Пусть не совсем настоящая, пусть неискренняя, неубедительная, шедшая вразрез с его личными убеждениями, но она была сказана перед Аллахом, и Сиди-оглан до сих пор чувствовал ладонью шероховатую поверхность кожаной обложки Корана.
Требовались весьма веские причины, чтобы нарушить данный обет.
– Я дам Шах-Али еще один шанс, – наконец вымолвил Сиди, – поговорю с ним откровенно и постараюсь убедить отказаться от покровительства русского государя. Если мне не удастся уговорить его перейти на нашу сторону… Что ж, это будет его выбор… Мы поступим с ним так, как поступают с предателями.
Поднявшись с кресла, Сиди-оглан бодрой походкой вышел из дома и заторопился в ханский дворец доя встречи с русским послом Федором Карповым, пришедшим в себя после обильных возлияний, чтобы обсудить с ним текущие дела.
Стража, стоявшая у дверей в ханские палаты, охотно отступила в сторону, пропуская казанского вельможу в просторную комнату. Это была одна из любимых комнат Шах-Али, ее окна выходили на берег Казанки, сонной и узкой в летние дни и широко разливавшейся в половодье. Противоположный берег, заросший тростником и высоким камышом, был болотистым и топким. В реке всегда было много рыбы, которую нередко доставляли прямо к ханскому столу. Шах-Али предпочитал ленивых сазанов, которых в реке было такое огромное количество, что в солнечные и ясные дни можно было увидеть, как они выплывали из темной глубины на песчаное прозрачное мелководье, чтобы погреть раздувшиеся желтоватые бока.
Комната, отделанная шелком болотного цвета, выглядела уютной. Напротив окон стоял широкий диван, на котором любил отдыхать от тяжких государственных дел молодой хан. Деревянные полы устилали толстые персидские ковры синего и красного цветов с рисунком в виде квадратов и ломаных линий. По углам разбросаны мягкие подушки. У окна небольшой стол с перламутровой столешницей, подле него стояло два стула с мягкими удобными спинками.
Оглан Сиди в почтительном поклоне застыл у самого порога, давая понять, что без соизволения хана он не ступит далее и полшага.
Шах-Али, стоявший у окна вместе с русским послом, повернулся в сторону вошедшего.
– Ты что-то хотел мне сказать, уважаемый Сиди? – обратил на приближенного пытливый взор казанский хан.
Федор Карпов недовольно зыркнул на оглана. По напряженному лицу посла было понятно, что разговор с ханом не заладится. Посол высказывал нравоучения, каковыми в последнее время казанский хан все более тяготился. Шах-Али мужал, набирался большей силы и нередко ослушивался своего воспитателя.
В лице оглана казанский хан увидел вескую причину, чтобы прервать затянувшуюся неприятную беседу.
– Господин, я бы хотел поговорить с тобой наедине, – почтительно склонил голову Сиди.
– Оставь нас, – посмотрел Шах-Али на русского посла.
По лицу Федора Карпова пробежала легкая тень неудовольствия, но уже в следующую секунду, подавив свою мятежную натуру, он резко поднялся и молча покинул палату.
– Присаживайся, – предложил Шах-Али, указав перстом на стул.
Оглан Сиди устроился за столом, покрытым темно-синей бархатной скатертью с павлином, вышитым разноцветными нитями. Положив руки на фиолетовые перья птицы, Шах-Али внимательно и с интересом посматривал на гостя. Глаза проникновенные, взгляд острый, как если бы намеревался заглянуть в самую душу. В какой-то момент в груди оглана похолодело: «А что если Шах-Али уже знает о нашем заговоре? И дожидается только моего признания? А не дождавшись признания, хан окликнет стражу, которая немедля бросит меня в зиндан[54]. И тогда конец! Ханская темница славится мастерами, способными развязать язык даже самому неразговорчивому».
Подошли слуги: поднесли в вазах шербет, разлили в пиалы зеленый ароматный чай. Сглотнув тугой комок, подступивший к самому горлу, понимая, что многим рискует, оглан Сиди заговорил:
