– Они сюда гребут! – истошным голосом крикнул нижегородский купец. – Всех русских порубят, весь товар пограбят!
– Спасайтесь! В глубину острова нужно бежать. Там леса, топь, дальше они не пройдут, – убеждал дородный купец с окладистой темно-рыжей бородой.
– А как же товар наш, Мирон Пантелеймонович? – испуганно спросил бородача долговязый купец из Рязани в коротком синем кафтане. – Неужто бросать?! Это столько же добра пропадет!
– Будем живы, еще наживем! – отозвался нижегородский купец. – Не медли, они скоро здесь будут! Больше моей ноги в Казани не будет! В Нижнем Новгороде нужно ярмарку обустраивать! Ежели уцелею, так всех купцов извещу!
Отвязав жеребца, привязанного к жерди, бородач, молодцевато вскочил в седло и, подгоняя его пятками в бока, заторопился в тушу леса.
ОТЧАЯННЫЕ КРИКИ ЗАПОЛНИЛИ ВЕСЬ ГОРОД. НА УЛИЦАХ МЕЖДУ СТРЕЛЬЦАМИ И КАЗАНСКИМ ВОЙСКОМ ЗАВЯЗАЛАСЬ ОТЧАЯННАЯ СХВАТКА. Злобно звенела сталь, высекая искры из закаленного металла, бабахали выстрелы. Город как-то разом опустел, горожане попрятались в дома. Отряды уланов разъезжали по улицам и добивали остатки московского войска, пытавшегося оказать сопротивление.
Серьезная схватка произошла подле дворца Шах-Али, где большинство стражников составляли русские стрельцы. Сражались стойко, с большим мужеством, понимая, что это последний бой в их жизни. Но силы были неравны, вскоре все стрельцы были перебиты.
В покои к Федору Карпову, позвякивая оружием, вошел Путята Меньшой, охранявший небольшим отрядом русское посольство:
– Федор Андреевич, русского отряда больше нет. Погибли они, сражаясь. Перебиты и купцы!
– Кто смутьян, известно?
– Оглан Сиди.
– Вот оно что! Другом прикидывался, ласковые слова говорил, а оно вон как вывернулось! Что там в городе?
– Плохо дело! Скоро казанцы здесь будут. Будем биться до конца, другого выхода у нас нет. Хоть кого-то из басурман с собой в могилу утащим!
– Закрыть ворота и выставить стражу! Никого не впускать и не выпускать! Я и сам в руки бердыш[58] возьму. Просто так не дамся! Хотят казанцы войны?! Что ж, будет им война! Государь наш Василий Иванович наведет в Казани порядок!
Путята Меньшой выскочил в коридор, и тотчас зазвучал его громкий командный голос:
– Запереть ворота! Выставить стражу! Никого не впускать! Палить в каждого, кто приблизится ко двору!
Небольшой отряд Федора Кротова – всего-то полсотни боярских детей – расположился вдоль плетня. Час-другой продержаться можно, а потом все едино помирать!
Федор Андреевич подошел к окну и заприметил, как с Кремлевского бугра в сторону русского посольства спускается вооруженный отряд в двести всадников. Двигались неторопливо, зная, что посол находится дома и некуда ему деться из Казани. Даже если он попытается уйти из города, то не далее десяти верст – будет перехвачен отрядом уланов, несущих близ города дозор.
Во главе отряда уланов ехал оглан Сиди, отличавшийся от прочих всадников богатой и крепкой кольчугой и высоким золоченым шлемом.
Несколько сопровождавших его ординарцев, натянув луки, пустили в сторону хором Федора несколько стрел, две из которых, перелетев через двор, воткнулись перед самым порогом. Им в ответ слаженно, по команде воеводы, полетел ворох стрел. Получилось не точно, легкие стрелы, подвластные порыву ветра, полетели стороной. Лишь одна из них, наперекор стихии, прочертила в воздухе плавную дугу и устремилась прямо в крупную фигуру оглана Сиди. В какой-то момент показалось, что стрела отыщет цель, но вельможа за мгновение до попадания приподнял щит и хищный стальной наконечник с глухим ударом, пробив металлическую обшивку, воткнулся в древесную мякоть.
– Нам не выбраться, – обронил Федор Андреевич, – всех порешат!
– Да как же так? – возмутился Путята Меньшой. – Мы же люди служивые: что государь-батюшка прикажет, то мы и делаем.
– С них станется! Разве объяснишь басурманам? А потом, кто нас будет спрашивать, служивые мы или не служивые? Ты пока побудь за меня, костьми ложись, но не пускай супостатов на посольский двор, а мне важное дело нужно исполнить.
– Как прикажешь, Федор Андреевич. Все поляжем, но во двор не пустим!
Посол прошел в свою комнату и глянул в молельный угол, где на высокой узкой тумбочке стояла константинопольская икона Божьей Матери. Перед ней, как было заведено, робко теплилась серебряная лампадка, отбрасывая слабое пламя свечи по сторонам, как если бы желало пробиться через стеклянную преграду и выбраться наружу. В комнате пахло жженым маслом, замешенном на ладане.
В этот раз лик Богородицы выглядел иным, встревоженным, что ли… Или все-таки показалось.
