О чем они думали в этот момент, глядя на человека перед собой, того, кто когда-то носил солдатскую форму, кто стоял на защите Родины, а теперь оказался пленником собственных ошибок и слабостей. Пожалуй, каждый знал, что за этими глазами скрывается целый мир – страх, раскаяние, жалость к себе. Предатель боролся за свое будущее, в его словах звучала отчаянная надежда на прощение и понимание, на зыбкую возможность, которая позволит сохранить жизнь.
Нет, несмотря на внешнюю строгость, Шелестов не был безразличен. Он ведь тоже когда-то попадал в плен переживаний, когда на чаше весов были дружба и честь. И хоть верность долгу была превыше всего, каждый допрос был для него мерилом внутреннего мужества и стойкости. Он понимал, что предательство – это не всегда выбор, иногда это роковая случайность, вызванная страхом или заблуждением. Мир не делился на черное и белое для контрразведчика, для советского офицера. Прежде чем вынести свой внутренний приговор, он должен был провести тонкую грань между состраданием и справедливостью. И каждый раз в подобной ситуации Шелестов пытался понять мотивы, скрытые за словами такого вот предателя: было ли это действием отчаяния, пустой надеждой или реальной угрозой, подрывающей устои страны. В каждом слове человека, предавшего свой народ, свою Родину, он все равно искал крупицы правды, фальшь вычислял с точностью опытного сапера при разминировании.
Каждое оправдание, произнесенное на этом допросе, как ни парадоксально, уводило Шелестова все глубже в раздумья о собственной жизни, о том, что довелось пережить ему и его товарищам. Он задумался о тех, кто впитал в себя смелость и самоотверженность в тех же лагерях и на полях битв, не отступая ни на шаг перед лицом долга.
Шелестов хорошо знал, что решение, принятое в такие вот минуты, станет его личной битвой, битвой против самого себя, в которой он должен одержать верх, оставив место не бессмысленной жестокости, но справедливости и честности.
– А теперь начинай говорить правду, Лыжин, – сказал Шелестов спокойно. – Просто оцени ситуацию: правдивые показания, признание и снисхождение суда, жизнь, пусть в лагере, но – жизнь. А потом свобода, может, через много лет, но с чистой совестью. Давай, Лыжин, начинай с самого начала.
Плечи опустились, человек, который только что с невероятной энергией оправдывался, обвиняя всех вокруг, заговорил тихо и обреченно. Лыжин стал давать показания. По его словам, немцы знали, что Барсуков хочет перейти линию фронта, и не мешали ему, внедрив к нему Лыжина. Легкое ранение ему нанес снайпер, чтобы создать видимость правдоподобности, а заодно дать повод зайти в заброшенную деревушку в прифронтовой полосе.
Женщина, приютившая их в деревне и оказавшая помощь раненому Барсукову, назвалась Зинаидой, она была агентом абвера. Предыдущий агент погиб в Пскове. Места закладок и способ активации никто, кроме погибшего агента и ленинградского инженера-предателя, не знал. Об этом знали только в школе абвера, они и направили Лыжина с этими сведениями к новому агенту. Она получила от Лыжина адрес псковского инженера, который помогал изготавливать радиозапалы к закладкам, и указания, где спрятана рация для активации запалов по радио. Она вместе с Лыжиным должна была активировать закладки и произвести выброс в озера возбудителя дизентерии.
– Ну, понятно, – сказал Буторин, когда Лыжин замолчал. – Немцы хорошо знали, что системы водоочистки еще не действуют, а водой пользовался и сам Псков, и армейские части, и местное население на побережье. В трудное время на лов рыбы стали выходить многие жители прибрежных районов. Масштабы эпидемии могли быть ужасающими.
– Михаил, скажи, чтобы машину загнали во двор, а этому на голову надели какой-нибудь мешок, чтобы лица никто не увидел. Будем с ним работать в комендатуре, а сейчас есть дела поважнее.
Лыжина увезли. Забрали и радиостанцию, вызвали специалиста, чтобы ее обследовать. Квартиру заперли, ее опечатал участковый. Здесь, пожалуй, делать больше нечего.
Вернувшись в комендатуру, оперативники застали там майора Ермолаева.
– Есть новости? – с порога спросил Шелестов. – Пошли, в комнате поговорим.
Ермолаев выглядел озабоченным. Усевшись за круглый стол посередине комнаты, он сцепил руки в замок и заговорил:
– Ну, в общих словах, назревает проблема, товарищи. Я получил сведения о том, что Пашка Сигара договорился с Сеней Шнырем. Оба уголовники, битые жизнью, умеют просчитывать ситуацию на несколько шагов вперед. Оба знают, как легко попасть в зависимость от пахана и как тяжело от этой зависимости избавиться.
– Но мы так понимаем, что речь идет не о пахане? – осведомился Буторин. – Максим Андреевич нам рассказал, что одна наша общая знакомая хочет получить у Синицына карту и вернуть ему награбленное в Ленинграде золото.
