– Так и есть. Только уголовники вашей даме не верят, боятся ее вполне обоснованно, хотят и золотишко получить, и с ней покончить, и с картами никакими не связываться. Я склонен этому верить. Уголовный мир неоднороден. Есть там и беспредельщики, которые за золото и возможность сытой безбедной жизни не только Родину, но и мать родную предадут, хотя в их уголовной субкультуре мать – понятие святое. В основной своей массе уголовный мир не ввязывается в дела государства и не хочет, чтобы государство ввязывалось в их дела. Измена Родине в их среде не особо приветствуется. Типа государство – это наша дойная корова, мы ее доим, а предатель покушается на эту возможность. Приблизительное, конечно, суждение.
– Суждение суждением, но у нас появился шанс! – обрадовался Коган.
– Да, заманчиво, – согласился Шелестов. – Надо попробовать через Шныря и Сигару выйти на нашу Зинаиду.
– Вы и имя ее уже знаете? – с уважением заметил майор.
– Работаем потихоньку, – хмыкнул Буторин, поглаживая ободранный в схватке с Лыжиным кулак.
– Я постараюсь выяснить место и время их встречи, но…
– Что? – насторожился Шелестов.
– Помните ту девицу, Веру, которая рассказала о побоище на воровской малине? Она пропала, и я никак ничего не могу о ней узнать. Боюсь, что блатные заподозрили ее и убрали…
А Пашка Сигара и Шнырь на самом деле решили пойти ва-банк и избавиться от страшной Зинаиды. Пашка и правда не надеялся на ее честность. Для него драгоценности были только приманкой. Зинаиде нужна была карта и не нужны были свидетели. Судя по тому, с какой легкостью она расправляется с неугодными, для нее это проще простого. Вопрос в том, как провернуть это дельце. Привлекать еще кого-то из блатных не хотелось – слишком быстро разнесет сарафанное радио эту историю. А кто стоит за Зинаидой, неизвестно. Она сама по себе очень опасный человек. Какими же могут быть ее покровители! И уж вряд ли она действует здесь, в Пскове, одна. Она так лихо вошла в дом, не боясь никого, что невольно закрадывались мысли, что на улице ее поджидали помощники или покровители. Может быть, порежь ее уголовники на хате, весь блатной мир в Пскове кровью бы умылся. Нет уж, делать надо все втихаря.
Пашка сначала не хотел брать оружие, думая положиться только на Шныря. За хороший куш Шнырь не подведет, да и за корешей своих, Монгола и Рыжего, поквитаться захочет. У Шныря будет по нагану в каждой руке. Уж из четырнадцати-то пуль хоть одна да в эту падлу попадет.
Но сам Синицын в последний момент передумал и взял две финки. С ними он на дело ходил еще в Ленинграде. Хитрые ножички, их толковый мастер изготовил в лагере на Соловках. Ножны для финок крепились одна на предплечье в рукаве, другая на голени в штанине. Если одну можно было в любой момент из рукава выдернуть и в дело пустить, то вторая, говорят, уже спасала жизнь человеку, когда ему, связанному, удалось с помощью ножичка в штанине перерезать путы, а потом и горло своему охраннику. Ровные финочки, фартовые. Очень хотелось Пашке, но в последний момент он решил не привлекать своего приятеля, шофера из Облпотребсоюза. Ножками придется, так надежнее.
Записка упала в окно, когда Пашка собирался на встречу. Он успел заметить пацаненка в рваном пальтишке с большой полосатой заплатой на спине. Пашка обежал квартал и поймал посыльного у булочной.
– А ну, шкет, тихо у меня! Кто записку передал? Говори, я тебе пятьсот рублей дам. – Пашка вытащил из кармана купюру и показал мальчишке. – Кило полукопченой «Краковской» купишь в коммерческом магазине или полкило сахара.
– Тетка велела передать, – пробубнил себе под нос малец, явно опасаясь, что этот дядька отнимет у него денежку, которую он уже получил в благодарность.
Описал пацан Зинаиду не так, но очень непохоже, хотя это ничего не значило. Она могла не сама просить записку отнести, а через кого-то. Пугало то, что она точно знала, где в настоящий момент находился Пашка Синицын. «Все правильно, – возвращаясь в дом, думал Пашка, – мочить ее надо. От нее, похоже, не скроешься».
В записке печатными буквами карандашом было написано:
Время совпадало по их договоренности в прошлый раз, а вот место Зинка изменила. Но делать было нечего. Еще опаснее было совсем не приходить. Решать все надо сегодня, сейчас. В продуктовом магазине «выбросили» маргарин, в самом магазине и снаружи него образовалась довольно приличная толпа покупателей. В основном баб и стариков.
Шнырь тоже был здесь, толкался среди людей, вытягивая шею, пытался заглянуть за прилавок. Пашка подошел к нему сзади и шепнул:
– Она место изменила, сука.
– Куда идем? – оживился Сенька и сплюнул на пол.
– На рынок. Она назначила встречу возле рыбных рядов.
– Какая там сейчас рыба, не ловит же никто! – проворчал Шнырь.
– Значит, народу поменьше будет. Я пошел, а ты дуй вокруг, осмотрись там. Уходишь через склад, я его хорошо знаю, был там корешок у меня недавно. В разделочном там никого не бывает. Дверь за собой на засов, а сам в окно, понял?
