– И потому… – доктор Эверсли делает очередную паузу, глядя на Элинор, – я вошел в контакт с доктором Петерманом из клиники Мэйо в Миннесоте, автором статьи, которую вы оставили сэру Чарльзу. У него есть программа исследований. Я решил начать собственную программу и попросил у него помощи в отборе наиболее подходящих пациентов и в проведении необходимых проверок. Знаете, Мейбл оказалась идеальной кандидаткой. Она не поддается действию никаких лекарств, совсем еще мала, и у нее наблюдаются припадки необычного типа. Сейчас в моей программе участвуют десять пациентов.
– Но почему… почему я об этом не знала? Я тоже нахожусь в контакте с доктором Петерманом! Вы должны были уведомить меня о принимаемых решениях. Я просто не понимаю, как вы без нашего разрешения начали экспериментировать с Мейбл!
– Когда вы помещали Мейбл в колонию, – кротким тоном отвечает доктор Эверсли, – вы дали нам разрешение лечить ее тем методом, какой мы сочтем наилучшим. По моему профессиональному мнению, этот метод является наилучшим.
Дрожащая Элинор подается вперед:
– Я бы хотела немедленно видеть дочь. Пожалуйста.
Доктор Эверсли кивает и вынимает из ящика стола связку ключей. Элинор идет с ним к двери комнаты, находящейся почти напротив его кабинета. Повернув ключ в замке, он распахивает дверь и быстро исчезает внутри.
Потрясенная услышанным, Элинор набирает в легкие побольше воздуха и следует за врачом. Последние болезненные воспоминания о Мейбл она запрятала глубоко внутрь, но сейчас позволяет им нахлынуть. Невыразимо грустное зрелище: ее дочь в больничной палате перед отправкой сюда. Лицо Мейбл, опухшее от лекарств; кожа дочери, прежде гладкая, как у младенца, сморщилась и покрылась отвратительной сыпью. Ужасная болезнь похитила саму душу Мейбл. Помня слова доктора Эверсли об ухудшившемся состоянии девочки, Элинор готовит себя к еще более грустному зрелищу.
В комнате кромешная темнота. Элинор вспоминает, что Мейбл ненавидит темноту. Меж тем доктор Эверсли что-то ищет ощупью и на что-то натыкается, бормоча проклятия. Наконец, отыскав шнур лампы, он включает свет.
У них за спиной появляется медсестра.
– Доктор Эверсли, я только что уложила детей спать, – с заметным недовольством произносит она.
Комната оказывается просторной. Кровати сосредоточены в одном конце. В другом Элинор видит лошадку-качалку, кукольный дом на низком столике, ковер с деревянными кубиками, игрушечные автомобили и куклы, аккуратно собранные в одном месте. Все это больше похоже на детскую.
Двое детей поворачиваются в постелях и высовывают головы из-под одеял, щурясь от неожиданно яркого света.
– Мейбл, – произносит доктор Эверсли, направляясь к последней кровати.
У Элинор сдавливает горло. Мейбл. Ее дочь садится на постели. Лицо смущенное и заспанное. Она тиха и бледна, но это действительно Мейбл. Исчезла одутловатость, впалые, печальные глаза. Исчезла ужасная сыпь на коже и отрешенный, безжизненный взгляд. Эта Мейбл сильно напоминает ту, какой она была до болезни. Хрупкая, худенькая, с кожей персикового цвета и большими ясными глазами. Возможно, сходство не совсем полное, но Элинор уже и не чаяла снова увидеть дочь в таком состоянии. Мейбл прижимает к груди свою неразлучную Пруденс, качая куклу, как качают младенца. Вскрикнув, Элинор бросается к ней и только возле самой кровати замедляет шаги.
– Мейбл, – произносит она, давясь слезами.
Дочь поднимает голову и отчетливо говорит:
– Мама!
В следующее мгновение Элинор уже на кровати, держит Мейбл в объятиях, а та повторяет снова и снова:
– Мама, моя мама, моя мама.
Теплое, нежное тело Мейбл прижимается к Элинор. Ее худенькие ручки крепко обнимают материнскую талию. Мать и дочь цепляются друг за друга. «Я больше ни за что не расстанусь с тобой, – лихорадочно думает Элинор. – Никогда не расстанусь».
– Дорогая, я здесь, – тихо говорит она. – Я здесь, и я не уеду без тебя. Мейбл, ты поедешь со мной. Согласна?
Она нежно качает Мейбл, как делала это в раннем детстве.
Элинор едва слышит слова доктора Эверсли, раздающиеся у нее над головой:
– Мы пока находимся на самой ранней стадии диеты. Прошла всего неделя, но я очень доволен результатами. Из всех моих подопечных ее реакция была самой впечатляющей… – Его голос то совсем слабеет, то становится громче. Элинор почти не прислушивается… – Я бы с большой радостью расширил свой проект, но вопрос упирается в деньги… Это бы помогло многим другим детям. Вот уже четыре дня, как у Мейбл не было ни одного припадка.
Слова доктора Эверсли медленно проникают в мозг Элинор. «Вот уже четыре дня, как у Мейбл не было ни одного припадка». Возникает целый рой вопросов, но Элинор не в силах произнести ни слова. Она смотрит на Мейбл. Мейбл смотрит на нее и улыбается. За большими синими глазами видна девочка, какой Мейбл когда-то была. Исчез этот туманный взгляд, эта погруженность в себя. От проблеска, который видит Элинор, все внутри ее приходит в движение. «Мейбл вернулась». Она гладит дочь по волосам и сдерживает слезы облегчения, угрожающие потоками хлынуть по щекам.
