Если вы относитесь к числу нередких у нас недоброжелателей японского классика Харуки Мураками, то «Убийство Командора» вы можете смело пропустить: ничего радикально отличного от прежних романов писателя (а, следовательно, способного поколебать ваши мнения) в нем нет. Если же вы принадлежите к не менее внушительной армии его поклонников, вам, вероятно, будет приятно узнать, что «Убийство Командора» – вещь образцово узнаваемая, буквально эмблематическая, идеально соответствующая всем ожиданиям, а местами (вероятно, в силу циклопического объема – более 800 страниц) их щедро превосходящая.
Брошенный любимой женой герой-рассказчик, безымянный художник-портретист, переезжает в уединенный домик на горе. Домик этот принадлежит его другу и однокашнику, а прежде в нем жил отец нынешнего владельца – знаменитый художник, работавший в традиционном японском стиле «нихонга». После неторопливой и обстоятельной раскачки, занимающей более 200 страниц, в жизни героя почти синхронно происходят два важных события: во-первых, на чердаке он находит тщательно упакованную картину прежнего хозяина, на которой тот запечатлел сцену убийства Командора Дон Жуаном. А во-вторых, пристальный и, похоже, не вполне бескорыстный интерес к герою начинает проявлять сосед, живущий на соседнем холме, – эксцентричный богач с белоснежной шевелюрой.
С этой точки темп повествования резко ускоряется. На мистические загадки (разобрав древнюю каменную пирамиду возле своего дома и вскрыв расположенный под ней склеп, герой впускает в мир нечто непостижимое, темное и опасное) наслаиваются загадки из далекого прошлого. Так, прежде, чем перейти к традиционной японской живописи, бывший хозяин домика на горе работал в европейском стиле и прямо перед войной стажировался в Вене, однако позже поменял не только свою художественную манеру, но и образ жизни. Из дерзкого бонвивана он в одночасье превратился в угрюмого отшельника, и ключ к этой метаморфозе, похоже, скрыт в странной картине, найденной на чердаке. Понемногу в общую мелодию вплетается мотив душещипательной семейной драмы (седовласый сосед подозревает, что проживающая неподалеку девочка – на самом деле его дочь), затем звучит тема триллера (девочка исчезает при странных обстоятельствах), а под самый конец герою придется провалиться в другой мир, где претерпеть испытание в лучших традициях не то Нила Геймана, не то Льюиса Кэрролла.
Если «Убийство Командора» – не первый роман Харуки Мураками в вашей жизни, то вы, несомненно, знаете, что ожидать от писателя успешного разрешения всех сюжетных коллизий неосмотрительно. Некоторые узелки развяжутся, некоторые (на самом деле, бо́льшая часть) – нет, самые многообещающие линии просто растворятся в тумане недосказанности, а завершающее роман мистическое странствие героя окажется не мощным финальным стаккато, но пустышкой – по сути дела, декоративной обманкой. Словом, аморфное, написанное словно бы без всякой структуры и предварительного плана «Убийство Командора» более всего похоже на пятно Роршаха, предполагающее, скажем деликатно, активное читательское сотворчество.
Однако – и это обстоятельство можно объяснить исключительно особым (и, как мы знаем, далеко не универсальным) обаянием Харуки Мураками – вопреки всему вышеперечисленному роман не кажется ни затянутым, ни рыхлым, ни разочаровывающим. Непростительные огрехи вроде бесконечной экспозиции и проваленной концовки в случае Мураками вовсе не производят впечатления досадных недочетов. В отличие от других интересных, но несовершенных книг, где недостатки балансируются достоинствами, в «Убийстве Командора» между первыми и вторыми фактически отсутствует граница. Длинноты, пустоты, сюжетные петли и самоповторы (внимательный читатель наверняка найдет в «Убийстве Командора» многочисленные отсылки и к «Хроникам заводной птицы», и к «Бесцветному Цкуру Тадзаки», и к знаменитой «Охоте на овец») – это именно то, за что поклонники Мураками любят своего кумира, не просто прощая ему отступления от любых жанровых канонов, но попросту их не замечая. И это в очередной раз заставляет задуматься об исключительной роли большого и самобытного писательского дарования, делающего допустимым и даже привлекательным то, что никогда бы не сошло с рук крепкому ремесленнику.
