В узбекской пыльной глуши умирает на роскошной резной кровати старая ленинградка, мечтающая перед смертью увидеть родной город, где ей довелось поработать не кем-нибудь, а уборщицей в Русском музее («Русский музей»). Спасает чинары, которые безжалостно вырубают хитрые коммунальщики, малахольная глухонемая старуха, и никто не подозревает о том, что на самом деле она и сама – дерево, и ей просто невыносимо видеть гибель своих братьев («Умаровна»). Приезжает в жаркий пыльный Ташкент странное семейство израильтян – их старшая полубезумная дочь убеждена, что где-то здесь она сможет встретить душу своей умершей подруги… Какие-то тексты (вроде, например, рассказа «Совращенцы») неуловимо перекликаются с мотивами главного романа Афлатуни «Поклонение волхвов», но бо́льшая часть рассказов обособлены и от прежних книг писателя, и друг от друга.
Однако нечто неуловимо общее в них есть – вернее, все вместе они формируют некоторое чувство общности. Постколониальная по своей сути, очаровательно расхристанная и, в отличие от его же до странности безупречных романов, трогательно несовершенная малая проза Сухбата Афлатуни обладает свойством вызывать из небытия, собирать как мозаику, обживать и наполнять осязаемой плотью роскошный мир Средней Азии. Сахарный виноград (ни в коем случае не плевать косточки в окно – мама накажет), тенистые чинары, сопливые дыни на базаре, чумазые ребятишки, сбивчивый разговор на всех языках сразу и ощущение специфического восточного волшебства (иногда дружественного человеку, а иногда и не очень), разлитого в горячем воздухе, – все эти реалии, казалось бы, навеки ушедшие из нашей жизни вместе с советскими теленовостями про «хлопкоробов Узбекистана» и пенсионерской модой на тюбетейки, возвращается к нам в рассказах Афлатуни. Возвращается, светит, греет, иногда даже жжет – словом, определенно делает жизнь красочней и лучше, несмотря на мелкие конструктивные огрехи.
Книга екатеринбуржца Алексея Сальникова – редчайший в отечественной практике случай явления совершенно готового, не нуждающегося ни в каких скидках на молодость и нехватку опыта писателя буквально из ниоткуда (хотя на самом деле, конечно, из богатейшей екатеринбургской литературной традиции и собственного поэтического бэкграунда автора).
Главный герой романа – собственно, автослесарь Петров – за пару дней до Нового года едет в троллейбусе с работы, чувствует, что заболевает, мечтает о сигарете, холодной газировке и теплой постели, однако вместо всего этого почему-то сначала оказывается в катафалке, где прямо над гробом быстро выпивает много водки со случайно встреченным случайным знакомым, а после продолжает загул где-то в ближнем пригороде в обществе очень странного преподавателя философии. После череды полупьяных-полутемпературных приключений Петров всё же добирается до дома, где его ждут такие же гриппозные жена-библиотекарь (вообще-то они в разводе, но живут вместе) и сын. Все вместе они то сбивают температуру парацетамолом, то ссорятся, то полощут горло, то пытаются всё же подготовиться к празднику – в общем, занимаются делами сугубо прозаическими.
Поначалу роман Сальникова кажется ужасающе многословным – так, если герой заходит в подъезд, то описание его пути до квартиры может занять добрый десяток страниц. Каждая поездка в общественном транспорте (к Петрову почему-то постоянно липнут разного рода психи), каждый поход в аптеку или супермаркет обрастают бесконечными деталями и подробностями. Впрочем, подробности эти не особо утомляют, поскольку пишет Сальников как, пожалуй, никто другой сегодня. Словно бы специально поставив себе задачу нигде, ни единого раза не употребить хоть сколько-нибудь затертый, привычный оборот, Сальников в любое типовое словосочетание, в самое проходное и неважное предложение ухитряется воткнуть совершенно не то слово, которого ожидает читатель. На каждом шаге он выбивает у него почву из-под ног, расшатывает натренированный многолетним чтением «нормальных» книг вестибулярный аппарат и заставляет улыбаться там, где улыбаться, вроде бы, вовсе нечему.
И вот в тот самый момент, когда ты уже начинаешь верить, что эти смешные спотыкания, эти восхитительно-неловкие ритмические сбои и есть то, ради чего писался роман, в нем неожиданно обнаруживается сюжет – да еще какой. Все случайные знаки, встреченные Петровыми в их болезненном полубреду, все неприметные символы – от просроченной таблетки аспирина, завалявшейся в кармане штанов, до странной девочки в троллейбусе, – внезапно собираются в стройную конструкцию без единой лишней детали. А из всех конструктивных отверстий начинает переть и сочиться такая развеселая хтонь и инфернальная жуть, что Мамлеев с Горчевым дружно пускаются в пляс на небесах, а Гоголь с Булгаковым аплодируют.
