Маркиз приветствовал гостя с чисто французской учтивостью. Он гордился старинным родовым замком, ибо одна из его частей, действительно, была исключительной древности. Здесь были башня и часовня, построенные почти в незапамятные времена; все остальное, правда, было поновее, так как замок подвергся почти полному разрушению во время войн Лиги. Маркиз упомянул об этом обстоятельстве с особенным удовольствием, и казалось, что он испытывает нечто вроде благодарности к Генриху IV за то, что тот счел необходимым снести до основания его родовое гнездо. Он любил рассказывать многочисленные истории о доблести своих предков, а также показывать ермолки, шлемы, самострелы и чудовищной величины сапоги и кожаные камзолы, которые носили во времена Лиги. Главнейшею достопримечательностью маркиза был обоюдоострый меч; он с трудом поднимал его, но всегда представлял в качестве доказательства, что в его роде встречались гиганты.
Сам он, говоря по правде, был весьма невзрачным потомком воинов-великанов. Взглянув на их грубые лица и могучие члены, как они были изображены на портретах, а затем на маленького маркиза с его журавлиными ножками и бледным худым лицом, обрамленным двумя припудренными рожками парика, ailes de pigeon, «голубиными крыльями», готовыми, как казалось, взлететь вместе с ним, вы с трудом могли бы поверить, что он принадлежит к той же самой породе. Но если бы вы взглянули на глаза, горевшие по обе стороны его крючковатого носа, вы сразу увидели бы, что он унаследовал пыл и горячность своих предков. Впрочем, душа француза никогда не утрачивает своей живости, и это справедливо даже в том случае, если его тело хиреет. Она становится более пламенной по мере того, как теряет часть своей земной оболочки, и в маленьком пылком французе мне приходилось наблюдать столько огня, что его хватило бы на великана средней руки.
Когда маркиз, по своему обыкновению, надевал один из старинных шлемов, что были развешаны в зале, голова его болталась в нем, как горошина в засохшем стручке, но глаза сверкали сквозь железную прорезь, словно карбункулы, а когда он поднимал тяжелый огромный меч своих предков, вам казалось, что вы видите доблестного маленького Давида, завладевшего голиафовым мечом, который был ему совсем не по росту.
Однако, джентльмены, я слишком долго задержался на описании маркиза и его замка; вы должны, впрочем, меня извинить – он был старый друг моего дядюшки, и всякий раз, как дядюшка рассказывал эту историю, он всегда отзывался о своем гостеприимном хозяине с чувством глубокого уважения. Бедный маленький маркиз! Он находился среди той горсти верных придворных, которые столь самоотверженно, но безнадежно защищали своего государя во дворце Тюильри от народа, ворвавшегося туда в кровавый день 10 августа. Он в последний раз проявил мужество доблестного французского дворянина. Перед толпами санкюлотов помахивал он своей крошечной придворною шпагой, но, точно бабочка, был пригвожден к стене пикою пуассардки, и его героическая душа улетела в небо.
Впрочем, все это не имеет прямого отношения к моему рассказу. Вернемся к нему. Когда наступил час отхода ко сну, моему дядюшке показали приготовленную для него комнату в заповедной старинной башне. Это была наиболее древняя часть замка, и в давние времена она использовалась как тюрьма или крепость. Комната, разумеется, была не из лучших. Маркиз, тем не менее; поместил в нее моего дядюшку, так как знал, что он настоящий путешественник, обожающий всякие древности, и еще потому, что лучшие покои были уже полны. Впрочем, он вполне примирил моего дядюшку с отведенным ему помещением, перечислив великих людей, которые там некогда останавливались, причем все они, тем или иным образом, были связаны с его родом. Если верить ему, то именно здесь умер от огорчения Джон Бельоль (или, как он его называл, Жан де Бейель), узнав о победе своего соперника Роберта Брюса в битве при Бэннокберне. А когда он присовокупил, что тут ночевал сам герцог Гиз, дядюшка готов был поздравить себя, что его почтили весьма достопамятным помещением.
Ночь была холодная и ветреная, а комната – не из теплых. Старый длиннолицый и долговязый слуга в старомодной ливрее, который провожал моего дядю, бросил возле камина вязанку дров, окинул странным взглядом комнату, скорчил гримасу, пожелал ему
