В то утро в таинственном саду сосредоточились для них все радости жизни, а в самой их гуще они нашли чудо, оказавшееся чудеснее всех прочих. Что-то яркой вспышкой переметнулось через стену, стрелой промчалось сквозь кроны деревьев и устремилось к ближайшему густо заросшему углу. Это была красногрудая птичка, что-то державшая в клюве. Дикон замер на месте и предостерегающе положил руку Мэри на плечо, словно они вдруг рассмеялись в церкви.
– Не митусись[8], – прошептал он по-йоркширски. – Да-аж’ не дыши-и. Я как увидел его прошлый раз, так сразу понял, что он пару ищет. Это робин Бена Уизерстаффа. Гнездо строит. Он поселится тут, если мы его не спугнем.
Они медленно и осторожно опустились на траву и застыли неподвижно.
– Нельзя, чтоб он думал, что мы за ним наблюдаем, – едва слышным шепотом сказал Дикон. – Он улетит насовсем, если почует в нас опасность. Потом, когда закончит, станет относиться по-другому. А сейчас он дом устраивает. Он сейчас пугливей, чем обычно, везде видит врагов. И ему некогда летать в гости и сплетничать. Мы должны вести себя так, чтобы он принимал нас за траву, деревья или кусты. А потом, когда он к нам привыкнет, я почирикаю немного, и он поймет, что мы ему не опасны.
Госпожа Мэри, в отличие от Дикона, сомневалась, что знает, как прикинуться травой, деревом или кустом. Но он сказал эту странную фразу так, будто это было самым простым и естественным делом на свете, и она видела, что ему это действительно не составляет никакого труда; она понаблюдала за ним несколько минут, ожидая, что он будет постепенно зеленеть и выпускать ветви и листья. Но он просто сидел удивительно неподвижно и, если говорил, то говорил настолько тихо, что она едва, но все же слышала.
– Это тоже признак весны – строительство гнезд, – сказал он. – Голову даю на отрез, точно так все происходило каждый год, извек. Они по-своему думают и все делают, а человеку лучше не мешаться. Весной – из-за любопытства – друга потерять легче, чем в любое другое время.
– Когда мы о нем разговариваем, я не могу удержаться, чтобы не смотреть на него, – как можно тише прошептала Мэри. – Давай говорить о чем-нибудь другом. Я тебе кое-что хочу сказать.
– Ему тоже больше понравится, если мы будем говорить о чем-нибудь другом, – согласился Дикон. – Что ты хотела мне сказать?
– Ну… ты знаешь про Колина? – прошептала она.
Он повернул голову и внимательно посмотрел на нее.
– А что про него знаешь ты?
– Я его видела. На этой неделе я разговаривала с ним каждый день. Он хочет, чтобы я к нему приходила. Говорит, я заставляю его забывать о том, что он болен и умирает.
Стало видно, что Дикон почувствовал облегчение, напряжение исчезло с его круглого лица.
– Я очень этому рад, – с воодушевлением прошептал он. – Правда очень рад. Мне стало легче. Я знал, что не должен никому говорить про него, а я не люблю что-нибудь скрывать.
– Разве тебе не нравится скрывать этот сад? – спросила Мэри.
– О нем я никогда никому не скажу, – ответил он. – Но я сказал маме. «Матенька, – сказал я, – у меня есть секрет, который я должен сохранить. Только ты знай, что он – не плохой. Не хуже, чем скрывать, где находятся птичьи гнезда. Ты ведь не против, правда?»
Мэри всегда было интересно слушать про их маму.
– И что сказала твоя мама? – спросила она, ничуть не боясь услышать ответ.
Дикон благодушно усмехнулся.
– То, что она сказала, совершенно в ее духе. Она потрепала меня по голове, засмеялась и ответила: «Эх, малыш, ты можешь иметь любые секреты, какие захочешь. Ведь я знаю тебя уже двенадцать лет».
– А как ты узнал про Колина? – спросила Мэри.
– Да все знают про младшего хозяина Крейвена: что есть мальчик, который, наверное, будет бедожник[9], и что старший хозяин Крейвен не любит, чтоб про него болтали. Люди жалеют местера Крейвена, потому что миссус Крейвен была такая красивая молодая леди, и они так любили друг друга. Миссус Медлок, когда идет в Туэйт, всегда заходит к нам и не боится разговаривать с матенькой о чем угодно при нас, детях, потому как знает: мы так воспитаны, что нам можно доверять. А как ты про него узнала? Марта, когда последний раз приходила домой, была прям сама не своя. Сказала, мол, он колобродил, а ты услышала и стала расспрашивать, а она не знала, что говорить.
Мэри поведала ему историю о том, как уландал ветер в ночи, как он ее разбудил, как она услышала отдаленные жалобные завывания, взяла свечу и пошла на звук, как этот звук вел ее по темным коридорам и как она в конце концов нашла дверь в тускло освещенную комнату с кроватью под балдахином на резных столбцах, стоящей в углу. Когда она описывала ему маленькое бледное лицо со странными глазами, окаймленными густыми черными ресницами, Дикон качал головой.
– Они у него такие же, как были у его мамы, только у нее, говорят, они всегда смеялись. Потому, говорят, местер Крейвен и не может смотреть на него, когда он не спит, что глаза у него так похожи на глаза его матери, но в то же время совсем другие – очень несчастные.
– Думаешь, он хочет, чтобы Колин умер? – прошептала Мэри.
