Мэри вспомнила, как он спросил у нее, когда ее привели в его комнату: «Тебе что-нибудь нужно? Куклы, игрушки, книги?..» Она стала открывать первый пакет, размышляя: если там кукла, что она будет с ней делать? Но это оказалась не кукла. Тут было несколько красивых книжек, таких, как у Колина, и две из них – о садах – изобиловали картинками. Еще там лежали две или три игры, чудесный маленький бювар для письменных принадлежностей, с золотой монограммой, золотая ручка и чернильница.
Все было таким красивым, что радость начала вытеснять злость из души Мэри. Она не ожидала, что дядя вообще о ней вспомнит, и ее твердокаменное маленькое сердце смягчилось.
– Я пишу прописью лучше, чем печатными буквами, – сказала Мэри, – и первым, что я напишу этой ручкой, будет письмо, в котором я скажу, как я ему благодарна.
Будь она по-прежнему дружна с Колином, она бы сразу побежала показывать ему подарки, и они бы принялись рассматривать картинки и читать книги о садах, а может, попробовали бы поиграть в игры, и он бы так радовался, что, вероятно, ни разу не вспомнил бы о том, что умирает, и не ощупывал бы спину, чтобы проверить, не растет ли на ней ком. Была у него такая привычка, которую Мэри не выносила. Она испытывала при этом неловкость и испуг, потому что сам Колин выглядел очень испуганным. Он говорил: если почувствует хоть малейшее уплотнение, это будет означать, что у него начал расти горб. На эту мысль его натолкнуло что-то, что шептала сиделке миссис Медлок, он прокручивал эту мысль в голове до тех пор, пока она прочно не укоренилась в его мозгу. Миссис Медлок сказала, что признаки искривления появились на спине его отца еще в детском возрасте. Колин никогда не рассказывал никому, кроме Мэри, что большинство его «припадков», как их называли взрослые, случалось из-за страхов, которые он таил в себе. Когда он признался ей в этом, Мэри стало его жалко.
«Он начинает думать об этом всегда, когда сердится или устал, – вспомнила она. – А сегодня он был сердит. Возможно… возможно, он думал об этом весь день».
Мэри долго стояла, уставившись себе под ноги и размышляя: «Я сказала, что больше никогда к нему не приду… – Она наморщила лоб в сомнении. – Но вероятно – всего лишь вероятно – утром схожу, посмотрю, хочет ли он меня видеть. Не исключено, что он снова запустит в меня подушкой, но думаю… думаю, я все же пойду».
Поскольку утром Мэри встала очень рано и наработалась в саду, сейчас она чувствовала себя усталой и сонной и, как только Марта принесла ей ужин, быстро съела его и с радостью отправилась в постель. Опустив голову на подушку, она пробормотала:
– Пойду в сад до завтрака, поработаю с Диконом, а потом – наверное – схожу навестить Колина.
Была, судя по всему, середина ночи, когда ее разбудили такие жуткие звуки, что она вмиг выпрыгнула из постели. Что это? Что это такое?! Но уже в следующую минуту она поняла. Везде хлопали открывающиеся и закрывающиеся двери, слышались торопливые шаги по коридорам, кто-то плакал и кричал одновременно, ужасно кричал и плакал.
– Это Колин, – сказала Мэри. – У него один из тех припадков, которые сиделка назвала истериками. Какие ужасные звуки.
Прислушиваясь к этим рыдающим воплям, она не удивлялась, что все в доме позволяли ему делать все, что он хочет, лишь бы не слышать этого. Она закрыла уши ладонями, ей было плохо, она дрожала, повторяя: «Я не знаю, что делать, я не знаю, что делать. Это невыносимо».
И тут ей пришло в голову: не успокоится ли он, если она рискнет пойти к нему, но потом вспомнила, как он выгнал ее из комнаты, и подумала, что, увидев ее, он может разойтись еще больше. Даже прижав ладони к ушам изо всех сил, она не могла заглушить чудовищные звуки. Они были так отвратительны и так пугали ее, что внезапно испуг сменился злостью, ей захотелось самой устроить припадок и напугать Колина так, как он пугал сейчас ее. Она не привыкла к проявлениям дурного характера, кроме своего собственного, поэтому отняла ладони от ушей и топнула ногой.
– Его нужно остановить! Кто-то должен это сделать! Кто-то должен задать ему трепку! – выкрикнула она и в этот момент услышала, как кто-то пробежал по коридору; ее дверь распахнулась. На пороге стояла сиделка. Сейчас она совсем не смеялась. Она даже побледнела.
– Он довел себя до истерики, – быстро проговорила она. – Боюсь, он причинит себе какой-нибудь вред. Никто не может с ним справиться. Пойди попробуй ты, будь хорошей девочкой. Ты ему нравишься.
– Он сегодня утром выгнал меня, – напомнила Мэри, снова сердито топнув ногой.
Это, скорее, обрадовало сиделку. Она боялась, что найдет Мэри плачущей и накрывшейся с головой одеялом.
– Вот то, что надо, – сказала она. – Ты в том настроении, какое сейчас нужно. Иди и задай ему жару. Заставь его подумать о чем-нибудь другом. Идем, детка, идем поскорее.
Только позднее Мэри осознала, что ситуация была не менее забавной, чем ужасной: все взрослые так испугались, что пришли за помощью к маленькой девочке только потому, что та, по их представлениям, почти такая же избалованная, как сам Колин.
