Мэри бегом пустилась по коридорам, и чем громче слышались крики, тем больше она распалялась. Достигнув двери комнаты Колина, она уже кипела от злости. Резко распахнув дверь, она подбежала к кровати с балдахином.
– А ну заткнись! – заорала она. – Заткнись! Ненавижу тебя! Все тебя ненавидят! Я бы хотела, чтобы все убежали из дома и оставили тебя накричаться до смерти! Да ты и так через минуту умрешь от своих воплей, и я этого хочу!
Невозможно было себе представить, чтобы милому жалостливому ребенку такое даже в голову могло прийти, не говоря уж о том, чтобы произнести это вслух, но это только что случилось, и шок от услышанного оказался лучшим лекарством для истеричного мальчишки, которому никто не смел перечить и которого никто не рисковал одернуть.
До этого он лежал, уткнувшись лицом в подушку и молотя ее кулаками, а тут чуть не подпрыгнул и вмиг обернулся на звук разъяренного детского голоса. Лицо его было ужасно: побелевшее, в красных пятнах, опухшее, он задыхался, хватая ртом воздух, но маленькую дикарку Мэри это ничуть не волновало.
– Если я услышу еще хоть один крик, – сказала она, – я тоже закричу, а я умею кричать громче, чем ты, и уж я-то смогу тебя напугать! Я так тебя напугаю!..
Он перестал вопить, скорее всего от изумления, и чуть не подавился уже рвавшимся из горла очередным визгом. Слезы градом катились у него по лицу, и он весь дрожал.
– Я не могу остановиться, – всхлипывая и задыхаясь, признался он. – Не могу… не могу…
– Можешь! – рявкнула Мэри. – Половина всех твоих болезней – это всего лишь твой скверный характер и истерики. Просто истерики, истерики, истерики! – Каждый раз, произнося это слово, она топала ногой.
– Я нащупал ком… нащупал… – задыхаясь, бормотал Колин. – Я знал, что так будет. У меня вырастет горб, а потом я умру. – И он снова начал корчиться, всхлипывать, отвернулся, захныкал, но больше не кричал.
– Никакого кома ты не нащупал! – сурово возразила Мэри. – А если и нащупал, то он появился от истерики. От истерик вырастают горбы. С твоей дурацкой спиной все в порядке – это просто истерика! Ну-ка повернись, дай я посмотрю!
Ей нравилось слово «истерика»; казалось, что неким образом оно воздействует и на Колина. Вероятно, он так же, как она, прежде его не слышал.
– Сиделка, – скомандовала Мэри, – подойдите и покажите мне его спину сию секунду!
Сиделка, миссис Медлок и Марта стояли у двери, прижавшись друг к другу и уставившись на нее с открытыми ртами. Все трое на протяжении этой сцены не раз ахали от страха. Теперь сиделка, не без опаски, вышла вперед. Колин захлебывался беззвучными рыданиями.
– Наверное, он… он не позволит мне… – тихим неуверенным голосом начала она.
Тем не менее Колин услышал и процедил сквозь зубы:
– П-п-покаж-ж-и ей! П-пусть с-сама увидит!
Когда спину обнажили, она оказалась тощей настолько, что можно было пересчитать все ребра и все позвонки, хотя госпожа Мэри не собиралась их пересчитывать, она просто склонилась и обозрела ее пристальным строгим взглядом. Выглядела она при этом так сурово и важно, что сиделка отвернулась, чтобы скрыть подрагивание губ, готовых расплыться в улыбке. С минуту в комнате царила тишина, потому что даже Колин затаил дыхание, пока Мэри осматривала его спину с такой серьезностью, словно была солидным доктором из Лондона.
– Тут нет ни малейшего комка! – объявила она наконец. – Даже с булавочную головку – если не считать бугорков от позвоночника, которые выпирают, потому что ты тощий. У меня тоже были такие бугорки, они торчали, точно как у тебя, пока я не начала поправляться, я еще и теперь недостаточно поправилась, чтобы их не стало видно. Повторяю: нет у тебя никакого горба, даже с булавочную головку! Если еще раз это услышу, подниму тебя на смех!
Никто, кроме самого Колина, не знал, какой эффект произвели на него эти сердито сказанные детские слова. Если бы у него был хоть кто-то, с кем он мог бы поговорить о своих тайных страхах, если бы он когда-нибудь позволил себе задать вопросы, если бы у него имелись приятели-сверстники и он не лежал бы на спине в огромной закрытой комнате, дыша атмосферой, сгустившейся от страха трепетавших перед ним людей, большей частью невежественных и уставших от него, он бы сам догадался, что львиная доля его боязней и хворей порождена им самим. Но он лежал в этой комнате, наедине со своими мыслями, болями, усталостью часами, днями, месяцами и годами. Однако теперь, когда эта сердитая, не испытывающая сочувствия маленькая девочка упрямо утверждала, что он вовсе не так болен, как думает, он реально почувствовал, что, возможно, она говорит правду.
– Я не знала, – рискнула вставить сиделка, – что он считает, будто у него бугор на позвоночнике. Спина у него слабая, потому что он не хочет даже попытаться сесть, но, что ничего у него на спине нет, я и сама могла ему сказать.
Колин сглотнул и немного повернул голову в ее сторону.
– П-правда? – жалобно спросил он.
– Да, сэр.
– Ну вот! – подхватила Мэри и тоже сглотнула.
