– Теперь мне ничего не вредно, – ответил Колин, но, увидев, с каким любопытством смотрит на него сиделка, вспомнил, что пока ему не стоит выглядеть слишком здоровым, и добавил: – По крайней мере, теперь еда реже вызывает у меня неприятные последствия. Это все действие свежего воздуха.
– Может быть, – согласилась сиделка, по-прежнему глядя на него заинтригованно. – Но я должна поговорить об этом с доктором Крейвеном.
– Как она на тебя смотрела, видел? – сказала Мэри, когда сиделка ушла. – Как будто что-то заподозрила.
– Нельзя давать ей поводов для подозрений, – ответил Колин. – Никто ничего не должен начать разнюхивать.
Когда потом явился доктор Крейвен, он тоже выглядел озабоченным и, к неудовольствию Колина, стал задавать ему множество вопросов.
– Вы очень много времени проводите в саду, – сказал он. – Куда вы ездите?
Колин напустил на себя любимый вид высокомерного равнодушия.
– Я никому не позволю следить за мной, – ответил он. – Езжу куда хочу. Всем приказано держаться подальше. Не желаю, чтобы на меня пялились. Вы это прекрасно знаете!
– Вас не было целый день, но, судя по всему, вреда это вам не причинило, во всяком случае, я так думаю. Сиделка говорит, что вы едите гораздо больше, чем прежде.
– Вероятно, – стал сочинять Колин, почувствовав внезапный прилив вдохновения, – вероятно, это нездоровый аппетит.
– Я так не считаю, поскольку пища не оказывает на вас отрицательного воздействия, – возразил доктор Крейвен. – Вы набираете мускульную массу, и цвет кожи у вас улучшился.
– А может, у меня одутловатость и жар, – выдвинул новое предположение Колин и, приняв обескураживающе унылый вид, добавил: – Те, кому не суждено долго прожить, часто выглядят… необычно.
Доктор Крейвен покачал головой, взял Колина за запястье, поддернул рукав и ощупал руку.
– Температуры у вас нет, – задумчиво произнес он, – и мускулатура, которую вы нарастили, это здоровая мускулатура. Если вы продолжите в таком же духе, мой мальчик, ни о какой опасности смерти и речи не будет. Ваш отец порадуется такому значительному улучшению.
– Я не хочу, чтобы ему сообщали! – яростно выкрикнул Колин. – Он только еще больше расстроится, если мне снова станет хуже, а хуже мне может стать прямо сегодня ночью. У меня может случиться сильная лихорадка. Я уже чувствую ее приближение. И я не желаю, чтобы моему отцу писали письма. Не желаю! Не желаю! Вы меня заставляете злиться, а вам известно, как мне это вредно. Я уже ощущаю жар. Ненавижу, когда обо мне пишут и говорят, так же сильно, как когда на меня глазеют!
– Тише, мой мальчик, – попытался успокоить его доктор Крейвен. – Без вашего разрешения никто ничего не напишет. Вы слишком чувствительны. Не надо портить то хорошее, что есть.
Он больше ни слова не сказал о письме мистеру Крейвену и при встрече с сиделкой доверительно предупредил ее, что при пациенте нельзя даже вскользь касаться этой темы.
– Состояние мальчика неправдоподобно улучшилось, – сказал он. – Это кажется почти сверхъестественным. Он теперь по своей воле делает то, чего раньше мы не могли заставить его делать. Тем не менее, он легковозбудим, и не следует говорить ничего, что может его расстроить.
Колин и Мэри очень испугались и принялись взволнованно обсуждать случившееся. Тогда-то и родился их план «разыгрывания комедии».
– Мне придется изобразить припадок, – с сожалением сказал Колин. – Я этого не хочу, и теперь я уже не такой несчастный, чтобы довести себя до буйного припадка. Вероятно, я вообще не смогу его разыграть. Комок больше не встает у меня в горле, и я думаю о хорошем, а не об ужасах. Но раз речь идет о письме моему отцу, придется что-то делать.
Он решил меньше есть, но, к сожалению, эта блестящая идея оказалась неосуществимой, потому что каждое утро он просыпался с завидным аппетитом, а стол возле дивана уже был уставлен обильным завтраком: домашний хлеб, свежее масло, белоснежные яйца, малиновый джем и топленые сливки. Мэри всегда завтракала с ним, и когда они оказывались за столом – особенно если подавали тонкие ломтики поджаренного окорока, соблазнительный аромат которого струился из-под серебряной крышки, – они глядели друг на друга с отчаянием. Все неизменно кончалось тем, что Колин говорил:
– Мэри, я думаю, завтрак мы можем съесть. А вот часть ланча и большую часть ужина придется отослать обратно на кухню.
Однако они никогда не находили в себе сил отослать хоть что-нибудь, и вид подчищенных до блеска тарелок, которые возвращались в судомойню, вызывал много пересудов.
– Я бы хотел, – также говорил Колин, – чтобы ломти окорока были потолще, да и по одному кексу на каждого – явно недостаточно.
– Для умирающего достаточно, – ответила Мэри, когда впервые услышала это, – но для того, кто собирается жить дальше, маловато. Иногда, когда приятный аромат молодого вереска и дрока льется в открытое окно, я чувствую, что смогла бы съесть и три.
