С того дня тренировки стали частью их ежедневного распорядка, такой же, как магический круг. С каждым разом Колин и Мэри выполняли все больше упражнений, и это пробуждало у них такой аппетит, что, если бы не корзинка, которую Дикон каждое утро приносил и ставил за розовым кустом, туго бы им пришлось. Однако щедроты маленькой лесной печки и гостинцы миссис Соуэрби были такими сытными, что миссис Медлок, сиделка и доктор Крейвен снова впали в недоумение. Нетрудно пренебрегать завтраком и гнушаться обедом, если ты под завязку набит печеными яйцами и картошкой, свежим молоком с густой пенкой, овсяными лепешками, булочками, вересковым медом и топлеными сливками.
– Они почти ничего не едят, – сокрушалась сиделка. – Они умрут от голода, если не уговорить их хоть что-то поесть. А в то же время посмотрите, как они выглядят!
– Слушайте, – возмущенно восклицала миссис Медлок, – они замучили меня до смерти. Прямо парочка чертенят. Сегодня куртки разодрали, завтра воротят носы от самых изысканных блюд, какими только ни соблазняет их повариха. Вчера даже не притронулись к восхитительной молодой пулярке под хлебным соусом; бедная женщина сама
Доктор Крейвен явился и долго, тщательно осматривал Колина. Он был чрезвычайно обеспокоен, когда сиделка показала ему почти нетронутый поднос с завтраком, возвращенный на кухню, который специально приберегла, чтобы ему продемонстрировать, но еще большее беспокойство охватило его, когда он сел на диван рядом с Колином и взглянул на него. Доктор ездил в Лондон по делам и не видел мальчика почти две недели, а когда дети начинают выздоравливать, происходит это очень быстро. Восковая бледность начисто покинула кожу Колина, теперь она сияла и имела теплый розовый оттенок; его красивые глаза прояснились, впалости под глазами, на щеках и висках сгладились. Некогда тяжелые темные локоны выглядели теперь здоровыми, мягкими и полными жизни. Губы стали полнее и приобрели нормальный цвет. По правде сказать, для мальчика, притворяющегося полным инвалидом, выглядел он, мягко выражаясь, неубедительно. Обхватив ладонью подбородок, доктор Крейвен задумался.
– Я с сожалением услышал, что вы не едите ничего из того, что вам готовят, хотя, стоит вам только сказать, чего вы хотите – и все будет сделано.
Позднее, в разговоре с миссис Медлок, он заметил:
– Что ж, пока скудное питание не причиняет им вреда, нам не о чем беспокоиться. Мальчик стал совсем другим существом.
– И девочка тоже, – подхватила миссис Медлок. – Она сделалась по-настоящему хорошенькой с тех пор, как чуть поправилась и оставила свой угрюмый вид. Волосы у нее теперь гуще, здоровее и цветом ярче. Она же была самой угрюмой и грубой девчонкой на свете, а теперь они с местером Колином хохочут вместе, как сумасшедшие. Может, от этого они и поправляются?
– Может быть, – согласился доктор Крейвен. – Пусть себе смеются.
А их тайный сад тем временем продолжал цвести все пышнее, и каждое утро являло им новые чудеса. В гнезде робина появились яйца, и его подруга сидела на них, согревая своей пушистой маленькой грудкой и бережными крыльями. Поначалу она очень нервничала, и сам робин проявлял исключительную бдительность, негодуя при малейшем приближении. В эти дни даже Дикон не подходил к густо заросшему углу сада, выжидал, пока какими-то безмолвными таинственными заклинаниями не сумел заронить в души птичьей четы веру, что в саду нет ничего, что не было бы таким же мирным и безобидным, как они сами, и никого, кто не понимал бы волшебства, происходившего в их гнезде: безграничной, нежной, хрупкой, щемящей красоты птичьих яиц, в которых развиваются будущие птенцы. Если бы был тут хоть один человек, который всем своим нутром не сознавал бы, что, стоит взять из гнезда яйцо или повредить его, весь мир закружится, взорвется и погибнет, если бы нашелся среди них хоть один такой человек, это означало бы, что счастья нет даже в этом золотистом весеннем воздухе. Но все они это прекрасно понимали, и робин со своей подругой увидели, что они понимают.
