В тот день Мэри заметила, что в комнате Колина произошла некая перемена. Вернее, она заметила это еще накануне, но ничего не сказала, потому что подумала, что это могло быть случайностью. Она и теперь ничего не сказала, просто села и стала пристально вглядываться в портрет над камином. Она могла это делать, поскольку шторку сдвинули в сторону. В этом и заключалась замеченная ею перемена.
– Я знаю, о чем ты хочешь меня спросить, – сказал Колин спустя несколько минут, в течение которых Мэри созерцала портрет. – Я всегда чувствую, когда ты хочешь, чтобы я тебе что-то рассказал. Сейчас тебе интересно, почему я сдвинул шторку. Я собираюсь теперь держать портрет открытым.
– Почему? – спросила Мэри.
– Потому что я больше не сержусь, видя, как она смеется. Позапрошлой ночью я проснулся при ярком лунном свете, почувствовал, будто Чудо заполняет всю комнату, делает все восхитительным, и не смог улежать на месте. Я встал и выглянул в окно. В комнате было довольно светло, и я увидел, как лунная дорожка тянется прямо к шторке, наверное, это и заставило меня подойти и дернуть за шнурок. Она смотрела сверху прямо на меня и улыбалась, как будто радуясь тому, что я тут стою. И мне понравилось смотреть на нее. Теперь я хочу все время видеть, как она вот так улыбается. Я думаю, что она тоже в своем роде волшебница.
– Ты так похож на нее, – сказала Мэри, – что иногда я думаю: может, ты – ее дух, принявший мальчишеский облик?
Эта идея, казалось, произвела впечатление на Колина. Он обдумал ее, потом медленно произнес:
– Если бы я был ее духом, мой отец любил бы меня.
– А ты хочешь, чтобы он тебя любил? – спросила Мэри.
– Раньше не хотел, потому что он меня не любил. Но если он меня полюбит, я расскажу ему о Чуде. Может, это сделает его более жизнерадостным.
Их вера в Чудо была незыблема. После утреннего ритуала заклинаний Колин иногда читал им лекции о Чуде.
– Мне нравится это делать, – объяснял он, – потому что, когда я вырасту и начну совершать научные открытия, мне придется читать о них лекции, так что это для меня – практика. Пока мои лекции короткие, потому что я еще очень молодой, а кроме того, будь они длинными, Бен Уизерстафф чувствовал бы себя так, словно он в церкви на проповеди, и засыпáл бы.
– Что в лекциях лучше всего, – вставил Бен, – так это то, что один малый може встать и баять чо душе угодно, и нихто не волен огрызаться в ответ. Я б и сам не прочь в кою пору заделаться лектором.
Но когда Колин рассуждал, стоя под деревом, старик Бен пожирал его глазами, испытывая бурю эмоций. И интересовали его не столько лекции, сколько ноги мальчика, которые с каждым днем становились стройнее и крепче, его голова, которую он теперь всегда высоко держал на плечах, когда-то острый подбородок и впалые щеки, которые округлились, стали пухлыми, и глаза, в которых зажегся тот же свет, какой он помнил по другой паре глаз. Порой, ощущая на себе серьезный взгляд Бена, свидетельствовавший о том, что старик глубоко впечатлен, Колин задумывался: над чем тот размышляет, и однажды, когда Бен показался ему уж совершенно зачарованным, он спросил у него:
– О чем ты думаешь, Бен Уизерстафф?
– Я смекаю, – ответил Бен, – ты вспóрел[15] за сю неделю на три либо четыре фунта. Гляжу на твои голени и плечи. Вот бы поставить тебя на весы.
– Это все Чудо и… булочки миссис Соуэрби, с молоком и всем прочим, – признался Колин. – Видишь, научный эксперимент удался.
В то утро Дикон опоздал на лекцию, а когда появился, его забавное, раскрасневшееся от бега лицо сияло больше, чем обычно. Поскольку после дождя предстояла большая прополка, они сразу принялись за работу. После теплых, глубоко пропитывавших землю дождей работы всегда много. Влага, полезная для цветов, полезна и для сорняков, выстреливших острыми ростками травинок и листков, их нужно было выдернуть раньше, чем они успеют глубоко пустить корни. В эти дни Колин полол не хуже других и еще мог одновременно читать лекцию. В то утро он говорил:
– Чудо действует лучше всего, когда работаешь до седьмого пота. Ты чувствуешь его в костях и в мышцах. Мне нужно прочесть книги про кости и мускулы, но написать я хочу книгу о Чуде. Я уже сейчас думаю над ней и кое-что изучаю.
Вскоре после того, как произнес это, он положил тяпку и выпрямил спину. Обычно в такие моменты он несколько минут стоял неподвижно, и все знали, что он обдумывает свои лекции. В этот раз Мэри и Дикону показалось, что в голову ему пришла какая-то особенно важная мысль. И действительно: вытянувшись во весь рост, Колин восторженно простер руки. На его щеках играл румянец, его странные глаза радостно расширились. В этот миг он кое-что понял до конца.
– Мэри! Дикон! – воскликнул он. – Посмотрите на меня!
Они перестали полоть и уставились на него.
– Вы помните то первое утро, когда привезли меня сюда? – спросил он.
