И на этом сон закончился, но он не проснулся. Он проспал спокойным здоровым сном всю эту чудесную ночь. А когда наконец очнулся, стояло ясное утро и рядом, глядя на него, застыл слуга. Это был итальянский слуга, привыкший, как и все слуги на вилле, без вопросов воспринимать любое странное поведение хозяина-иностранца. Никто никогда не знал, когда он уходит и когда возвращается, где ему вздумается спать, будет ли он бродить по саду или пролежит всю ночь в лодке на озере. Слуга держал в руках поднос со стопкой писем и смиренно ждал, когда мистер Крейвен их возьмет. Дождавшись ухода слуги, Арчибальд Крейвен посидел еще несколько минут с письмами в руке, глядя на озеро. Необычное умиротворение не покидало его, более того, он ощущал какую-то легкость, словно никакой жестокой беды с ним никогда не случалось, как будто все изменилось. Он вспомнил свой сон, такой невероятно реальный.
– В саду! – повторил он, удивляясь самому себе. – В саду! Но ведь он заперт, и ключ зарыт глубоко в землю.
Начав просматривать письма, он заметил, что лежавшее сверху пришло из Англии, из Йоркшира. Оно было написано незнакомым ему безыскусным женским почерком. Он вскрыл письмо, смутно гадая, кто мог его прислать, но первые же слова сразу приковали его внимание:
Прежде чем положить письмо обратно в конверт, мистер Крейвен прочел его дважды, продолжая вспоминать свой сон, потом сказал:
– Я возвращаюсь в Мисслтуэйт. Да, возвращаюсь немедленно.
Он прошел через сад на виллу и приказал Питчеру готовиться к отъезду в Англию.
Через несколько дней он посетил Йоркшир и во время долгой поездки на поезде поймал себя на том, что думает о своем сыне, о котором почти не думал последние десять лет. Все эти годы он хотел забыть о нем. Теперь же, помимо его воли, мысли о нем то и дело приходили ему в голову. Он вспоминал те черные дни, когда он неистовствовал как безумец, потому что младенец был жив, а его мать умерла. Он не желал видеть его, а когда все же пошел посмотреть на новорожденного, тот оказался таким слабым и жалким существом, что никто не сомневался: он не проживет больше нескольких дней. Но, к удивлению всех, кто ухаживал за ним, время шло, а ребенок продолжал жить, тогда все решили, что он вырастет уродливым, хилым и искалеченным существом.
Мистер Крейвен не хотел быть плохим отцом, но он вообще не испытывал к ребенку отцовских чувств. Он обеспечивал сына врачами, сиделками и всей возможной роскошью, но содрогался при одной мысли о нем и похоронил себя в своем горе. Первый раз, когда после годового отсутствия он вернулся в Мисслтуэйт и несчастное маленькое существо вяло и безразлично подняло на него свои огромные серые глаза, обрамленные густыми черными ресницами, – глаза, так похожие и в то же время так драматически не похожие на те, которые он обожал, он не смог выдержать этого взгляда и отвернулся, побледнев, как смерть. После этого он редко смотрел на сына, когда тот не спал, и единственное, что он знал о нем, – мальчик клинический инвалид, полусумасшедший со злобным истеричным характером. Удерживать его от приступов неистовства, опасных для него самого, можно только потакая ему во всем, вплоть до мелочей.
Воспоминания были не слишком духоподъемными, но по мере того, как поезд мчался через горные перевалы и золотые долины, человек, который постепенно «оживал», стал думать по-другому, и думал он долго и целенаправленно: «Вероятно, все эти десять лет я ни капли не ошибался. Десять лет – долгий срок. Возможно, уже поздно что-либо предпринимать, слишком поздно. О чем я только думал!»
Конечно, это было неправильное Чудо – начинать со слов «слишком поздно». Это мог бы ему сказать даже Колин. Но мистер Крейвен ничего не знал о Чуде – ни о черном, ни о белом. Это ему еще предстояло узнать. Что, если Сьюзен Соуэрби осмелилась написать ему только потому, что материнский инстинкт подсказал ей: мальчику стало хуже и он на пороге смерти? – думал он. Если бы он не пребывал под обаянием странного умиротворения, которое овладело им, он бы почувствовал себя еще более несчастным, чем прежде. Но охватившее его спокойствие придавало ему храбрости и вселяло надежду. Вместо того чтобы думать о худшем, он, сам тому удивляясь, старался верить в лучшее.
