– Да, верю, мой мальчик, – ответила она. – Я никогда его так не называла, но какое значение имеет название? Наверняка его называют во Франции так, в Германии эдак, но это неважно. Оно везде одно и то же – как прорастание семян и солнечный свет. Оно – это то, что сделало тебя здоровым, это Божья воля. И ей – не то что нам, глупым людям – совершенно неважно, как ее назовут. Великое Добро не перестает делать свое дело, благодарение Богу. Никогда не прекращай верить в Великое Добро и в то, что мир им полон, – а называть его можно как угодно. О нем вы и пели, когда я вошла в сад.
– Эта песня так наполнила меня радостью, – признался Колин, глядя на нее своими странными красивыми глазами, – что я вдруг почувствовал, как изменился, какая сила появилась у меня теперь в руках и ногах, как я могу крепко стоять и копать, и прыгать, и мне захотелось кричать и петь об этом всему и всем, кто может меня услышать.
– Чудо слышало, когда ты пел свое Славословие. Оно слышит все, что ты поешь. А радость – это самое важное. И кто знает настоящее имя Создателя Радости? – Она снова погладила его по плечу.
В то утро она, как обычно, упаковала для них корзинку с угощениями. Когда они проголодались, Дикон принес ее из потайного места, и миссис Соуэрби уселась вместе с ними под деревом, с удовольствием наблюдая, как они поглощают еду, смеясь и подшучивая над их аппетитом. Она рассказывала им разные истории, постоянно переходя на свое йоркширское наречие, учила новым словам и от души хохотала, когда они описывали ей, как трудно им стало притворяться, будто Колин по-прежнему капризный инвалид.
– Понимаете, когда мы вдвоем, мы с трудом удерживаемся от смеха, – объяснил Колин. – А это как-то не вяжется с болезнью. Мы стараемся подавить смех, но он так и рвется наружу. Просто беда.
– Мне часто приходит в голову одна мысль, – сказала Мэри, – это случается неожиданно, и я тогда еле сдерживаюсь: что, если лицо Колина станет похожим на полную луну? Пока оно еще не такое, но с каждым днем округляется все больше. Представьте себе, что в одно прекрасное утро его лицо станет круглым, как луна. Что нам тогда делать?
– Бог вам в помощь. Вижу, вам нелегко разыгрывать свое представление, – сказала миссис Соуэрби, – но осталось недолго. Мистер Крейвен скоро вернется домой.
– Вы так думаете? – спросил Колин. – Почему?
Сьюзен Соуэрби тихо усмехнулась.
– Видно, сердце б тебе разбило, коли б вызнал он прежде про то, что сам ты ему поведать хошь, по-своему, – сказала она. – Небось, ночами не спал, мараковал, как то буде.
– Я бы не пережил, если бы кто-то другой ему обо мне рассказал, – признался Колин. – Каждый день разные способы придумывал. Но теперь просто хочу вбежать в его комнату и встать перед ним.
– Для него это было бы чудесным началом, – одобрила Сьюзен Соуэрби. – Хотела бы я увидать в тот момент его лицо, малыш. Ой как хотела б! Он должон невдолги воротиться – должон.
Обсудили они и их предстоящий визит в ее коттедж. Все было распланировано. Их довезут через пустошь до ее дома в экипаже, потом будет устроен пикник в вересковых зарослях. Они познакомятся с остальными десятью детьми миссис Соуэрби, увидят огород Дикона и отправятся назад, только когда будут уже падать от усталости.
Наконец Сьюзен Соуэрби встала, ей еще хотелось повидаться с миссис Медлок. Да и Колина пора было везти домой. Но прежде, чем сесть в кресло, он подошел к Сьюзен, посмотрел на нее с ошеломленным обожанием, коснулся вдруг ее голубой накидки и сказал:
– Вы – именно такая, какой я вас себе представлял. Хотел бы я, чтобы вы были мамой и для меня, как для Дикона!
Сьюзен Соуэрби наклонилась и прижала его своими теплыми руками к груди – как будто он был братом Дикона. Ее глаза снова на миг затуманились.
– Ох, голубчик ты мой! – сказала она. – Твоя родная матенька тут, в этом самом саду, я верю. Не могла она его покинуть. И твой папа должон скоро к тебе воротиться. Должон!
С незапамятных времен в каждую эпоху происходили открытия. В прошлом веке было открыто больше удивительного, чем в любом предыдущем. В нынешнем – сотни еще более поразительных вещей и фактов стали достоянием человечества. Когда открывают нечто новое, поначалу люди отказываются верить, что это возможно, потом они осторожно допускают, что это возможно, затем убеждаются, что это действительно возможно, а когда это новое входит в их жизнь, весь мир недоумевает, как это люди обходились без него столько веков. Одним из открытий, к которому люди начали подступаться в девятнадцатом веке, стало то, что мысли – всего-навсего мысли – обладают энергией такой же силы, как электрические батареи, и могут быть либо благотворны для человека, как солнечный свет, либо губительны, как яд. Печальные и дурные мысли так же опасны для души, как возбудитель скарлатины для тела. Если дать им волю, они способны завладеть вами на всю жизнь.
