— Кем был этот ребенок? — спросила я. И с ласковой улыбкой попробовала имя на вкус: — Ба-виль.
— Как ты и сказала: сыном правителя, — ответил наставник.
Я чувствовала какую-то отцовскую насмешку в его голосе. Даже не оборачиваясь, знала, что в черных глазах застыла гордость. Оказывается, чернота не всегда непроглядная…
— Об этом я догадалась и без вас, — мягко протянула.
Привстав на носочках, резко повернулась. Прислонившись поясницей к подоконнику, уперлась ладонями в края. Наставник сидел в кресле и потягивал чай. Щурился от удовольствия, улыбался.
— Получается, — едва слышно заговорил, — рукоять меча принадлежала сыну правителя. Мы не знали об этом, Асфирель. Реликвии… Эти вещи передавались нам от отцов множество столетий. Мы храним их. Храним память о них.
В горле запершило; уют надломился. Столетия назад… А кажется, будто только вчера.
— Это вещи со времен войны Предков? — спросила я, хоть знала наверняка, что это так. Наставник, склонив голову, смотрел в сторону и не отвечал, будто позволял мне самой прийти к нужному ответу. Сердце налилось горем, почти отчаянием. Но я сглотнула комок, крепко сжимая подоконник, и продолжила севшим голосом: — Бавилю удалось сбежать? Или рукоять меча и есть конец его жизни?
Непрерывную тишину заполняла только боль. Она шумела в моей душе, скреблась и выла, заставляя напрягаться.
— Асфирель, это пройдет. — Прозвучало очень тихо. Неуверенно.
Неубедительно.
Я кивнула, выдавливая из себя улыбку.
— Зато вернулась! Я ведь думала, что я и есть Бавиль. Все так… по-настоящему. — Слезы выступили на глазах, руки мелко задрожали. — У него были хорошие родители. И он о многом мечтал.
— Асфирель, ты не любишь его родителей. Не обманывайся чужими воспоминаниями. И мечты у тебя должны быть свои. Это все ритуал. — Отставил чашку на столик, не прекращая говорить: — Нужно было разбудить духов памяти и позволить им занять место в тебе, позволить вам стать едиными. Теперь будет немного по-другому. Легче.
— Насколько? — Мой голос дрогнул; я опустила глаза. — Его родители давно умерли, а я хочу оплакивать их прямо сейчас, как своих. Я ведь по своим тосковала, но толком не плакала. А тут чужие! Я их знать не знаю, а чувства…
Всхлипнула, с тоской вспоминая молодую соггоршу и ее нежный голос. Бавиль тоже умер, но его я воспринимала продолжением себя. Или себя его продолжением… За себя душа болела меньше.
— Иди к Кейелу, Асфирель. Он успокоит тебя. Сейчас как никогда ты нуждаешься в нем, а он в тебе. О духах памяти он тоже знает больше, чем знал о ритуале. Пусть расскажет. А когда чужие воспоминания отпустят тебя, приходи снова. Прости меня, дитя, но я не в состоянии разделить твой траур. Когда теряют родных, посторонние не способны помочь.
Я не стала задерживаться, не благодарила уходя. Наставник не провожал и тоже больше ничего не сказал.
Кейел ждал в соседней комнате. Дверь была приоткрыта, и я осторожно толкнула ее. В большой светлой комнате все сузилось до единственного темного силуэта. Вольный стоял у окна, разглядывая двор, как минутами ранее я. Плечи сутуло повисли, будто от тяжести. Одну руку он согнул в локте; пальцы медленно поглаживали крохотный участок легкой занавески.
Я замерла, боясь пошевелиться. Подойти бы тихонько, обнять крепко. Вдохнуть аромат тела, раствориться в его теплоте. Поцеловать в шею и порадоваться, наблюдая, как кожа Вольного покрывается мурашками.
Мотнула головой, прогоняя желание, сжала кулаки и шагнула вперед. Половица скрипнула, Кейел встрепенулся. Резко обернулся, нашел меня взволнованным взглядом, разомкнул губы, будто собирался что-то сказать, но позволил приблизиться к себе в полной тишине. Я встала рядом с ним, ощущая плечом тепло, исходящее от сильного тела. Посмотрела на тот же двор — кухарки уже не было, а ворон разогнала хищная птица покрупнее. Она сидела возле лавки и, прижимая лапой рыбешку, разрывала ее крючковатым клювом. Таким зрелищем трудно любоваться, но я не могла оторвать глаз.
Чувствуя осторожный взгляд на себе, полушепотом призналась:
— В Фадрагосе я поняла, что справедливость всегда идет бок о бок с жестокостью. Этот мир не существует ради вас, Кейел. Он заставляет вас жить ради него. И слабым не найти тут места.
Он чуть покачнулся и ответил так тихо, словно боялся вспугнуть мгновение:
— Мы и есть жизнь. А слабые… Сильным нужна пища. — Шумно вздохнул и громче добавил: — Аня, прошу тебя, стань сильнее.
Он первым отступил от окна, а затем развернулся и стремительно вышел из комнаты.
Ему стыдно за слезы. Ему горько находится рядом со мной и ощущать себя затворником дружбы. Я знаю, чувствую.
Положила руку на грудь и смяла ткань рубашки в кулаке. Болит не сердце — осколки надежд впились в душу. Болит искалеченная душа.
— Меня уже не спасти.
У ребят было очень тепло. На просторной кухне вкусно пахло мясом и кислым супом, немного напоминающим щи. Утолив голод, мы продолжали сидеть за столом и ковыряться в тарелках. Ив вцепилась в Кейела разговором о ведьме.
— Мы не можем уйти с севера, не отыскав ее! — сказала она, сложив руки на столе, как школьница.
