Стоило только открыть дверь в темную прихожую, как морозный воздух, оглаживая босые ноги, ледяной кошкой прошмыгнул внутрь. В дверь больше не стучали, а я на всякий случай выглянула в крохотное окно. Ветер хлестко ударил по мутному стеклу, и оно затряслось, застучало. Никого не рассмотрев, я все же потянулась к массивному железному засову. Обдавая пальцы холодом, он поддался не сразу. Скрежетнул. Петли протяжно заскрипели.
— Привет, — поздоровался Кейел, без приглашения протискиваясь в дом.
Я вжалась в стену, пританцовывая на стылом полу и провожая Вольного удивленным взглядом. В руках он нес огромный сверток. Одеяло? Захлопнула дверь и поспешила вслед за Кейелом в теплую комнату.
Опешила, стоя у порога.
Кейел бросил между кроватью и комодом одеяло — край отогнулся, открывая взору подушку.
— Ты что, ночевать у меня собрался? — невольно прорезались истеричные нотки.
Кейел молча снял куртку, кинул на комод. Отвязал от пояса холщовый мешочек и протянул мне.
— Что это?
— Подсказка и ключи.
На его лице застыла решительность. Я кивнула и осторожно забрала с раскрытой ладони вещи Энраилл. Потянув тонкий шнурок, повторила вопрос:
— Ты собрался ночевать у меня?
— Да, — ответил твердо. И тихо добавил — едва ли не прошипел: — Если тебя это смущает, можем переночевать у меня.
Я все же отвлеклась от узелка и снова посмотрела на Кейела.
— Третьего не дано?
— Не дано.
Он злился. На меня ли? Или в большей степени на себя? Несколько раз уговаривал оставить поиск сокровищницы, но я ненавязчиво вспоминала о клятве, которую слышали духи, и о простых обещаниях. Он пытался настаивать, но, видимо, Вольный в нем все же сдался перед возможностью выполнить миссию легче и быстрее.
Наклонившись и раскладывая на полу одеяло, поинтересовался:
— Как ты себя чувствуешь?
— Спасибо, все хорошо. — Раздражение в голосе утаить не удалось.
Слишком большое искушение спать с ним в одной комнате. Руку протяни и… Знаю ведь, что стоит мне только пальцем поманить, и Кейел не откажется, а я прекрасно понимаю, что хочу его. И даже не столько секс нужен, сколько прикосновения, поцелуи, признания, беседы ни о чем в атмосфере, наполненной… любовью? Нежностью и лаской. Кейел просто нужен мне. Целиком. Без остатка. Но даже мысли о малости его тепла сводят с ума.
— С Единством ты научилась работать, — хриплый голос погладил слух. Взволновал рассудок сильнее, но высказанное отвлекло. — С духами памяти все так же.
Я вышла из оцепенения. Юркнула за спиной Кейела к кровати, стараясь обогнуть его. Бросая ключи и подсказку на подушку, залезла с ногами на матрас, села по-турецки, сцепила руки в замок и хмуро уставилась на профиль своего мучителя. Он в мою сторону не смотрел. Оглянулся на камин и, ухватив одеяло за уголки, подтянул поближе к огню. Спросил:
— Если ночью нужно будет выйти, не споткнешься?
— Нет, все в порядке.
На полу спать — сумасшествие. Сквозняк вроде бы не гуляет, но все же дом быстро остывает, а одеяло далеко не ватное… Я бегло оценила размер кровати и зажмурилась, унимая расшалившееся сердце и пережидая легкий мимолетный жар в ногах и животе.
Аня, не выдумывай, идиотка, мы несколько месяцев спали на голой земле и даже на снегу…
Вольный заговорил, привлекая внимание. Как назло, выпрямился во весь рост, вскинул подбородок повыше, пряча в полутени хищные черты лица. Рывком потянул завязки рубахи и ослабил воротник. Склонил голову, позволяя прядям упасть на впалые щеки, заслонить глаза. Неторопливо стащил кожаный пояс с талии. И при этом ни на секунду не замолкал — произносил слова мягко, отчего, казалось, проявлял заботу:
— Начни с подсказки. Теперь духи памяти слабее тебя. — Развязал ленту, позволяя русым волосам рассыпаться по плечам. Пряди ловили свет пламени и окрашивались медью. — Они будут помогать, а не тащить тебя с собой.
— Я помню, — тихо фыркнув, пробубнила.
Он еще по дороге домой подробно о духах памяти разжевал, а сейчас повторял. Прямо как любящий отец… Я уже не боялась, что останусь блуждать в чьей-то памяти, медленно умирая в реальности. Знала, что могу бредить или ходить во сне, как лунатик, но обязательно проснусь, когда самое сильное воспоминание предмета закончится. Вещь сама меня отпустит. А Кейел, судя по всему, пришел присмотреть за мной. Хотел, как лучше…
На деле же я любовалась им и жутко бесилась. Одежда не могла спрятать от меня детали. Я помнила шрамы на жилистой спине, оставленные черными когтями. Их значимость для меня росла с каждым днем — наше общее воспоминание. На твердой груди Вольного скрываются другие шрамы: тонкие, длинные, — будто располосована. Живот без отметин: рельефный, гладкий, а от пупка еле заметная дорожка волос тянется вниз. Помню судорожное дыхание Вольного при поцелуях в шею, но уши у него чувствительней. Если целовать за ухом и прикусывать мочку, он улыбается и закрывает глаза из-за легкой щекотки, но его пальцы крепче сжимаются на затылке, а дыхание становится глубже. А еще он просто любит поцелуи…
— Аня, разве я сейчас перешел какую-то черту? — спокойный вопрос вырвал из дурманящих размышлений.
