По мере работы над рукописью сомнения Погодина перешли в уверенность. Он отмечал, что в «мемуарах» Иван III спутан с Иваном Грозным; в руках старицы Марии оказывается печатная книга, которая в России появилась спустя полвека после описываемого в источнике времени; первым печатником был Иван Федоров, а не Федор; назвать думного дьяка XV в. Подвойским думным дьяком – все равно что назвать в XIX в. частного пристава квартальным частным приставом; говорить о немецком госте купеческом равнозначно выражению «военный солдат»; никакая боярыня никогда не назовет своего отца только по имени и т. д. Убийственным был и палеографический анализ приложенного образца почерка рукописи. «Вы говорите, – обращался Погодин к издателю, – что ваша рукопись харатейная, но пергамен никогда не склеивался, а сшивался, и на пергамене никогда не писалось в таком малом формате… Столбцы склеивались вдоль бумажные»4. Найдя все эти несообразности, продолжал Погодин, он далее стал замечать их едва ли не через каждую строку. Нет, заключил критик, обращаясь к автору подделки, «вы не искусились еще сполна в истории». Впрочем, Погодин оставлял ему шанс поспорить: «Если новгородский Макферсон не удовольствуется моими замечаниями, то благоволит он прислать свою рукопись в Москву, в Университет, историческое общество, или куда угодно… окажется ваша [рукопись] на нашем присяжном суде подлинною, то я попрошу у вас извинения так же торжественно, как теперь обвиняю – но этого быть не может»5.
Разумеется, «новгородский Макферсон» предпочел благоразумно промолчать. Однако читатель ошибется, если подумает, что «мемуары» старицы Марии на этом окончили свою жизнь. Еще не раз после этого они издавались, поражая воображение неискушенных читателей: в 1850 г. в «Ярославских губернских ведомостях», через десять лет – во «Владимирских губернских ведомостях» и в 1874 г. – в «Олонецких губернских ведомостях». И хотя сколько-нибудь знакомому с историей, а тем более со статьей Погодина, было абсолютно ясно, что это подделка, в 1857 г. А. Н. Пыпин привел дополнительные доказательства подлога. Исторический и палеографический анализ, произведенный Погодиным, он дополнил анализом филологическим – рассмотрением мемуаров с точки зрения языка – и на конкретных примерах показал, что фальсификатор «или слишком насиловал древний язык XV – XVI столетий, или же вставлял в него новейшие обороты»6.
Кажется, после столь сурового приговора известного ученого «мемуары» старицы Марии должны были бы окончательно исчезнуть из поля зрения музы истории Клио. Но все оказалось иначе. В 1912 г. они вновь издаются, на этот раз отдельной брошюрой и с предисловием библиографа С. Р. Минцлова. «Записки игумений Марки, – писал Минцлов, – драгоценное наследие, дошедшее до нас от начала шестнадцатого столетия». Они, продолжал он, «проливают свет и на некоторые события, имевшие место в Господине Великом Новгороде, только что утратившем свою самостоятельность»7.
Публикация Минцлова вызвала живой интерес новгородцев. 30 августа 1912 г. обсуждению вопроса о подлинности и достоверности «мемуаров» старицы Марии было посвящено специальное заседание новгородского Общества любителей древностей. С докладом выступил М. В. Муравьев. По его мнению, документ не выдерживал никакой исторической критики. Прежде всего в нем вымышлено главное действующее лицо. В конце XV – начале XVI в. не существовало княжны Серафимы Михайловны из рода Одоевских. Таковая известна по достоверным источникам как игуменья Мария Рождественского монастыря не в Новгороде, а в Свияжске, ста пятьюдесятью годами позже (умерла в 1654 г.). Далее, во второй половине XV в. князья Одоевские значились еще удельными князьями, их представители не могли быть ни в Торопце, ни в Новгороде. Вплоть до 1484 г. никто не был пожалован московским великим князем землями в Новгородской земле, но даже и среди испомещенных в этом году Одоевские не значатся. В 1478 г. не конфисковывалась земля Никольского монастыря в Шелонской пятине8.
Эти и ряд других аргументов Муравьева было трудно оспорить. Поэтому в ответ Минцлов попытался перевести спор в иные плоскости. По его словам, Муравьев отказался от палеографического и лингвинистического анализа «мемуаров», сосредоточив внимание на исторических неточностях, вкравшихся по вине древних переписчиков. Всякая подделка должна преследовать какую-то цель. Так как в данном случае такая цель не просматривается, фальсификация, с точки зрения Минцлова, теряла всякий смысл. Он просил учесть также и ряд второстепенных обстоятельств, говорящих в пользу подлинности памятника: женщины, отмечает он, всегда были плохими историками, что оправдывает неточности «мемуаров». И наконец, игуменья Мария значится под 1517 г. в Синодике Михайлицкой церкви9.