Обстановка в Новгороде тяготила молодую княжну. Уступая ее просьбам, отец отдал Серафиму в Рождественский монастырь. Как-то ей приснился сон: с неба сбросили тело Назария. На следующий день в монастырь привезли мертвеца. В нем Серафима узнала Назария. Слуга сказал ей, что, когда великий князь приказал увезти Назария (очевидно, в Москву), того нашли мертвым. Серафима поклялась не покидать могилу своего суженого и стала готовиться к пострижению в монахини.
Далее, по словам издателя мемуаров, «после большого пропуска в тексте от ветхости следует монашеская жизнь, борьба со страстями и дьяволом, являвшимся ей в виде Назария, и, наконец, кратко о событиях 1500 года…». Мемуары продолжаются рассказом о попытках отца Серафимы, оказавшегося в милости у великого князя и получившего даже от него «отчину» в Шелон-ской пятине (принадлежала ранее Никольскому монастырю), вернуть дочь к мирской жизни, выдать ее замуж за тысяцкого и переехать в Москву.
Но у Серафимы к этому времени появилось новое увлечение, которому она отдавала все свободное время. Она начала списывать книги и летописец, благодаря бога и родителей за обучение ее грамоте, хотя многие из знакомых за глаза и в глаза поносили ее за это перед отцом.
Как-то в обитель Серафимы дошла весть, что в Москве есть один искусник Федор, из духовного звания. Он «писал» по дереву чернилами, переводил написанное на бумагу и называл все это печатным делом. Игуменья и другие считали Федора еретиком и требовали его сжечь. В народе возникла смута. Но великий князь любил книгопечатание, а Серафима страстно хотела видеть работу печатника Федора.
В заключительных страницах мемуаров сообщалось об аресте тысяцкого Максимова, грабеже имения владыки Феофила, его заточении в монастырь, отъезде в Москву отца княжны для участия в военных действиях против тверитян. Вскоре в Новгород пришла весть об отдаче города «в отчину» Василию Ивановичу, что было с большим воодушевлением встречено новгородцами. После этого в городе возникли беспорядки: начали убивать бояр, иных из них отвезли в Москву и ограбили, даже монахов и монахинь похищали из обителей и отвозили в другие города. Далее рассказывается о других событиях: разгроме немецкой божницы и аресте немецких купцов, пожаре на Плотницком конце, награждении отца Серафимы за поход на Тверь «отчиной» под городом Кашином в 250 дворов. Заканчиваются мемуары повествованием о пострижении Серафимы в монахини под именем Марии.
Написанные «старинным» языком мемуары старицы Марии о своей несостоявшейся любви не могли не произвести сильного впечатления. Из глубины веков до читателей донесся голос бесхитростной, умной и наблюдательной женщины с несчастливой судьбой. Рассказ поражал чистотой чувств молодой княжны, а также массой бытовых, политических, военных подробностей русской истории рубежа XV-XVI столетий. Мемуары представлялись ценнейшим, не имеющим аналога историческим источником для изучения истории Новгорода, да и общероссийской. И вместе с тем это была прекрасная старинная повесть о судьбе русской женщины.
Полинность памятника подкреплялась не только снимком с почерка рукописи, но и языком с массой непонятных слов и выражений, явно тяготевшим своей «неправильностью» к «старине». Показателем подлинности и древности рукописи являлся и текст ее последних страниц, где автор, назвав себя, сообщает о намерении рассказать все уже описанное ранее. Далее игуменья Мария размышляет о близости своего смертного часа и здесь же начинает вспоминать первые дни монашеской жизни. Текст мемуаров оборван на середине фразы.
Все это объясняет тот энтузиазм, с которым была встречена публикация рукописи старицы Марии. В какой-то мере его передает письмо И. С. Аксакова к отцу: «Погодин доказывает, что это мистификация. Мне самому это кажется, если же нет, то это вещь предрагоценная. Хочется мне знать мнение Константина об этом предмете. Тут и война Иоанна III с Новгородом. Непременно достаньте»2.
Однако восторг читателей по поводу этого «открытия» мог продолжаться только до появления статьи М. П. Погодина, посвященной разоблачению подделки. Опубликовав свой перевод мемуаров, Погодин в заключение писал: «Читатели, без сомнения, обрадовались этому важному открытию, прочтя с живейшим любопытством признания русской боярышни-монахини XV века… Все это было со мною: лишь только достал я новгородские листы и пробежал их, как тотчас написал записки к друзьям с известием о найденной драгоценности, чтоб поделиться радостью, и принялся переводить рукопись на нынешний русский язык…, но с десятой строки радость моя начала охлаждаться, возродилось сомнение»3.