Подделка Минаева, несомненно, одна из наиболее ярких в истории фальсификаций исторических источников в России. Она замечательна и с точки зрения литературно-художественной, и исторической, и археографической. Нельзя не отдать должное автору в остроумии замысла, призванного проиллюстрировать его представления об истории устного народного творчества. Для придания «Сказанию» древности автор не без таланта использовал стилизацию под древнерусский язык, былинно-летописный стиль, почерк древних рукописей, изобрел записи писцов, снабдил публикацию многочисленными пространными комментариями, предисловием, где даны описание рукописи и характеристика вошедшего в ее состав памятника. Оригинальна и методика изготовления подделки: сначала она была написана в стихотворной форме современным языком, а затем «переведена» на «древний» (славянский) язык с многочисленными «темными» словами и выражениями, которые автор толковал в соответствии с собственным пониманием их смысла.
Фальсификация Минаева тесно соприкасается с область» литературно-художественного творчества. На этой грани, случалось, рождались образцы высокой поэзии – достаточно вспомнить историю с подделкой песен славян П. Мериме и их переводом Пушкина. Но Минаеву не хватило литературного, поэтического таланта, чтобы «оправдать» свое сочинение перед судом потомков. «Сказание», как уже отмечалось, осталось незамеченным большой наукой. Оно опоздало на несколько десятилетий, чтобы серьезно взволновать умы ученых. В этом сказалась общая судьба фальсификаций – иногда они опережают время, но чаще безнадежно отстают от него.
В этой главе речь пойдет о подделке, которой было суждено появиться стремительно на небосклоне отечественной словесности и исторической науки, вызвать подлинное смятение не только у широкой публики, но и у специалистов, прожить короткую жизнь, оставив после себя скандальную память, а затем, спустя десятилетия, вновь возбудить воображение читателей, чтобы в конце концов оказаться окончательно разоблаченной.
В 1847 г в неофициальной части нескольких номеров «Новгородских губернских ведомостей» был опубликован древний текст, содержавший повествование старицы Марии, урожденной Одоевской, о своей жизни1. Русского читателя 40-х гг. XIX в. было уже трудно удивить мемуарами соотечественников, даже женщин, – стоит в этой связи вспомнить широко ходившие по рукам списки воспоминаний Екатерины II или княгини Е. Р. Дашковой. Но и у искушенного читателя при знакомстве с «Новгородскими губернскими ведомостями» неизбежно возникало душевное волнение – ведь в них шла речь о мемуарах женщины, жившей на рубеже XV – XVI вв., княжны Серафимы (в монашестве Марии) Михайловны Одоевской.
Из предисловия и примечаний к публикации Р. Иванова становилось известно, что текст мемуаров взят дословно из фрагмента пергаменной рукописи, ветхой настолько, что часть текста прочитать оказалось невозможно. По словам издателя, рукопись вместе с рядом других он получил через некоего Кисленского от его родственницы, монахини новгородского Духова монастыря. Публикация сопровождалась кратким описанием подлинника и палеографическим снимком почерка, которым он был написан. В предисловии указывалось, что княжна Одоевская – реальное историческое лицо: в 1545 г. она значилась игуменьей новгородского Михайловского Рождественского монастыря (в XIX в. – это уже церковь Рождества Богородицы на Молоткове). «Рукопись или дневник игуменьи Марии, – писал Иванов, – замечателен по самому рассказу, характеризующему дух времени, и, наконец, по тому, что он объясняет некоторые события истории Новгорода в начале XVI века, когда еще недавно падший город мечтал возвратить свой прежний быт».
Для дальнейшего рассказа есть смысл кратко изложить содержание мемуаров княжны Одоевской. Они начинаются воспоминаниями княжны о своем детстве, семье, пришедшей в Новгород из Торопца, и друзьях. Среди последних особенно любезным ее сердцу был некий Назарий, сирота, взятый отцом Серафимы на воспитание. В детстве Серафима была ему постоянным товарищем в играх. Но Назарий вырос и был отправлен в Ригу, где получил хорошее образование, даже знание языков, в том числе немецкого.
Спустя годы Назарий вернулся в Новгород. Здесь оценили его знания, сделав «дьяком» на вече. Он стал любимцем новгородского владыки, бояр и «житых людей». Увидев его, а затем перекинувшись с ним несколькими словами, Серафима поняла, что ее детская привязанность к Назарию переросла в любовь, которая оказалась взаимной.