– Спрошу у неё напрямик, – заявила она.
– Симка мертва, – сказал Ванзаров. – Её нашли в снегу.
Настасья Фёдоровна пережила нехорошую новость сдержанно:
– Как ужасно.
– Вам известно, с кем у неё была назначена встреча в пятницу вечером?
– Нет… Она ничего не говорила… Ничего… Все последние дни Симка была весела, смеялась, болтала, что скоро всё изменится к лучшему. Я думала, она просто пьяна.
– Во сколько ушла из дома?
– Примерно в половине десятого.
– С чёрного хода?
– Нет, с парадного. Я за ней закрыла. Ей позволяется.
– Когда обещала вернуться?
– Сказала, что до полуночи. Но я легла спать.
– Почему не забеспокоились утром?
Барышня как будто смутилась.
– У взрослой женщины могут быть причины, – сказала она, как умудрённая жизнью дама.
Ванзаров не стал уточнять эти причины:
– Симка хвасталась покупкой коньков модели «Снегурочка»?
– Ничего подобного. Да и зачем ей? Прислуга на лёд не допускается.
– Она рассказывала вам о мадемуазель Гостомысловой?
– Это московская гостья, которую Фёдор Павлович на каток пригласил? – уточнила Настасья Фёдоровна. – Не упоминала. А почему вы спрашиваете?
– Благодарю, что сообщили столь важные сведения. – Ванзаров поклонился, насколько позволяла теснота пролётки. – Вы опасаетесь не только за отца, но и за Дмитрия Фёдоровича?
Барышня вздохнула, как умеют только расстроенные барышни:
– Вы правы, мне страшно за Митю. Они могут убить и его. Фёдор Павлович такой упрямый, ни за что не уступит.
– Мадемуазель Куртиц, с чего вдруг Иван Фёдорович разоткровенничался о братстве?
Она подала плечиками, довольно стройными:
– Ваня сказал, что его мечта скоро исполнится. Я спросила: почему так уверен? Тут он и рассказал.
– Какая у него была мечта?
– Побеждать на всех состязаниях по фигурному катанию.
– Откровенность случилась перед поездкой в Москву?
Она кивнула:
– Кстати, господин Ванзаров, ваш брат должен был привезти на открытие мистера Джерома, но его не было. Фёдор Павлович очень рассердился.
– Посажу брата за решётку, чтобы подумал о своём поведении, – ответил Ванзаров.
Чем привёл Настасью Фёдоровну в сомнение: шутка или в самом деле в полиции принята жестокость к родственникам. Она спросила, куда подвезти, Ванзаров отказался.
– Если заметите, что господин Куртиц получил новую записку, сразу дайте мне знать, – сказал он и отдал прощальный поклон.
По Екатерингофскому проспекту он вернулся к Большой Садовой и свернул в гостиницу. В холле будто нарочно топтался господин Андреев. Хозяин номеров был взволнован чрезвычайно.
– Господин Ванзаров, что же это такое! – пожаловался он.
– Весёлые барышни объявили бойкот вашей гостинице?
– Ах, господин Ванзаров, какие могут быть шутки, – Андреев всплеснул руками, словно лебедь, которому подрезали крылья. – Мадам и мадемуазель Гостомысловых арестовала полиция!
Приёмное отделение полицейского участка выглядело пустынно. Задержанные не сидели на лавках, городовые не грелись у печки. Только младший чиновник Акулин за столом склонился к листу, изображая вид глубокой занятости бумагами, чтобы не замечать катастрофу, которая разразилась над помощником пристава. Бранд ещё держался. Вытянувшись перед почтенной дамой, слушал, как его разносили в пух и прах. Формально обладая властью над задержанными, он ничего не мог поделать. Робость овладела им. Робость худшего сорта: провинившегося подчинённого перед начальством. Дама, что чихвостила Бранда, не была его начальником, не имела права ругаться и вообще позволяла себе то, что обывателю не позволено под страхом тюремного заключения на неделю.
А ей было позволено. Позволено, как вдове генерала. Погоны покойного мужа незримо сверкали на её плечах. И давали право вгонять служебное лицо при исполнении в краску. Лицо Бранда пошло пунцовыми пятнами. А мадам Гостомыслова громовыми раскатами уничтожала юного полицейского, обращаясь к нему «поручик». Не «господин поручик», а просто – поручик, подчёркивая ничтожность этого звания перед величием вдовы генерала.
Войдя в участок, Ванзаров помедлил, наблюдая урок неравенства, когда сильным позволено всё, а прочим – ничего. Было искренне жаль Бранда, который впервые так остро столкнулся с личным бесправием. Ругань и нагоняи пристава не в счёт. Поручик замер по стойке смирно перед дамой, потому что был околдован генеральской интонацией, которую ни с чем не спутаешь, а военному врастает в душу. Перед тем как перейти в полицию, Бранд служил в армейской пехоте. В голосе мадам Гостомысловой он слышал командные нотки её покойного мужа и ничего не мог поделать. У всех генералов одинаковый тон.
Мадемуазель Гостомыслова, отвернувшись от неприличной сцены, которую закатила матушка, сидела на венском стуле. Рядом с чемоданами.
Пора было выручать Бранда.
Ванзаров подошёл и легонько отодвинул поручика. Заслонить его окончательно не мог, но принял на себя бо́льшую часть внимания дамы. Взглядов Надежды Ивановны, будто просящих прощения, он не замечал.
– А, господин Ванзаров, очень хорошо, – сказала мадам армейским горном. – Очень вовремя.
