Гость был нежданный. Настасья Фёдоровна замерла на пороге. Будто не знала, что теперь делать. Будто не хотела пускать. Будто закрывала собой дом от беды. Стояла в проёме, придерживая дверную ручку. Она не поклонилась, не улыбнулась, но и не вскрикнула от испуга. Словно не нашлось подходящих чувств. Хотя ничего особенного в госте не было: самый обычный чиновник сыскной полиции. Разве что шапка модного фасона, которую воспитанно снял перед барышней и отдал поклон вежливости. Молчание затягивалось. Приглашения не последовало. И уходить гость не собирался.
– Кто там ещё? – донеслось через комнаты и коридоры.
Настасья Фёдоровна обернулась.
– Господин Ванзаров, – ответила она громко.
– Пусти…
Войдя в прихожую размером с его квартиру, Ванзаров отправил пальто с модной шапкой на вешалку. Настасья Фёдоровна, сложив ручки, исполняла роль горничной. Ванзаров пригладил вихор, который этого не заметил, одёрнул сюртук и тронул галстук-регат. То есть привёл себя в парадный вид.
Некоторые дамы выражают возмущение, дескать, что за несправедливость: мы полдня у зеркала вертимся, букли цепляем и вообще пудру банками переводим, а мужчина плюнул на ладонь, прижал пробор и готов, молодец-красавец. Как известно, мы против всякой несправедливости, а мужской подавно. Хочется спросить: дамы, а что вам мешает плюнуть на ладошку? Плюйте на здоровье. Вот именно…
К приготовлениям гостя Настасья Фёдоровна осталась равнодушна. Приложила пальчик к губам и легонько повела в стороны головой. Что могло означать «не выдайте» – впрочем, как и «новых угроз не получали». Так же молча Ванзаров подтвердил твёрдость их заговора.
Его провели через несколько комнат и большой коридор. На стенах были развешаны фотографии конькобежцев, кубков, медалей, награждения победителей, групповые снимки Общества. Среди множества снимков не было ни одного семейного портрета с женой и детьми или портретов сыновей. Чем в богатом купеческом доме обычно гордятся.
За большим столом завтрак не закончился. Во главе восседал Фёдор Павлович, по правую руку от него в тарелке ковырялся Митя. Место слева, судя по приборам, было Настасьи Фёдоровны. На Ванзарова хозяин дома не глянул, заканчивая разговор с сыном:
– Гони в шею этого дурака. Берись сам. Чтобы без глупостей. Справишься?
– Справлюсь, – ответил Митя, как полководец обещает разгромить врага.
– Хорошо. Заслужишь доверие, тогда сам знаешь. – Фёдор Павлович изволил одарить взглядом гостя и не пригласил позавтракать. – И вот ещё. Найди этих мерзавцев, Жаринцову с помощником, и напомни: если писателишка не снимется на катке со мной, она мне деньги вернёт, а её толстяку лично уши оборву.
Ванзаров подумал, что уши Тухли и не такое пережили. И ничего: на месте. Испытывать их на прочность в лапищах Куртица не следовало. А следовало этого избежать. Богатым купцам не позволено драть уши образованным людям. Подумаешь, забыл пластинку вставить в фотоаппарат. Наполеон Бородино проиграл – и то ничего.
– Ну!
Вероятно, Фёдор Павлович ожидал, что сейчас сыщик назовёт убийцу сына.
– Доброе утро, господин Куртиц, – ответил Ванзаров, отдав поклон. Он по-прежнему стоял около стола.
– Доброе у кого-то… Говори!
В столовую тихо вошла женщина в тёмном платье с белым фартуком и коронкой в волосах. Она держала большой мельхиоровый поднос, к счастью пустой. Заметив Ванзарова, отпрянула, чуть не выронив поднос, зацепив за косяк двери, и тут же скрылась.
– Долго молчать будешь?
Настасья Фёдоровна тенью юркнула на место, принялась мелко резать омлет.
– Господин Куртиц, в тумбочке вашей комнаты для переодевания хранится серебряная табакерка. Что в ней?
С досады Фёдор Павлович шлёпнул по столу, отчего тарелки и блюда с закусками дружно подпрыгнули:
– О, господи… Я уж думал… Ну к чему тебе это, Ванзаров?
– Держите там ванильный сахар?
Куртиц поднял руки, будто сдавался на милость победителю:
– Виноват… Держу… Что с того?
– Перед катанием обильно смачиваете кончик сигары во рту и опускаете в табакерку. Ванильный сахар медленно тает. Усиливает вкус сладкого табака. Сигару можно не поджигать.
Фёдор Павлович глянул на сына и дочь как на подозреваемых:
– Кто разболтал?
Взрослые дети молчали в полной невиновности.
– Ну хорошо, узнал, вынюхал, проведал. Дело с мёртвой точки сдвинулось?
– Ваш сын задолжал как минимум двум лицам.
– Чепуха! – ответил Куртиц так, чтобы сомнений не осталось. – Ивану ни в чём отказа не было. Ни у кого денег не одалживал, никому не должен. Я бы знал…
– Телеграммой Ивана Фёдоровича вызывали?
– С какой стати? У него дела были в Москве.
– Алексея на похороны брата вызвали?
Куртиц мотнул головой, будто стряхивая обрывки мрачных мыслей:
– Упрямый, моя порода… Да и незачем ему тут… Ивана не вернёшь…
– Держите игральные карты?
– Сам в руки не беру и сыновьям не позволено. От карт одни беды. Это всё, с чем пожаловал?
Ванзаров попросил разрешения осмотреть фотографическую комнату. Встав из-за стола, Фёдор Павлович швырнул салфетку в тарелки, назначил в сопровождающие Митю и удалился. За столом осталась Настасья Фёдоровна, которая была слишком озабочена омлетом.
