Хотела сказать угрожающе, но крупная дрожь, передёрнувшая всё её тело, заставила выговорить чуть не плачуще. Марья Егоровна вновь вздохнула.
— Ты не злись, что всё не рассказали сразу. Ты человек новый. Не понять тебе сразу. Подумала бы ещё, что в психушку попала… Ну, так вот…
Обе подняли головы: дверь в комнату открылась — вошёл тот самый Николай.
— Сынок мой, — объяснила управдомша. — Младшенький.
Николай хмыкнул и взял с табурета третью чашку. Выглядел он точно не на слово «младшенький». Скорее на слово «медведь». Мало того — высокий, так ещё и сутулый, будто широкие плечи слишком тяжелы и пригибают мужчину к земле своим грузом. Лицо его Нина рассматривать не стала. Не до того. Хотелось в первую очередь узнать, что с Санечкой и как его привести в чувство.
Марья Егоровна начала именно с этого.
— Сыночка своего не трогай. Разве что на руках время от времени носи. Утром проснётся… как ни в чём не бывало. Говорю же: ты его поймала вовремя…
Она помолчала, мелкими глотками отпивая из чашки всё ещё горячий чай. Николай садиться не стал. Оглянувшись, он отошёл к кухонному столу и слегка прислонился к его краю, тоже отпивая из чашки.
— Началось это давно, — мрачно сказала Марья Егоровна. — Дети поначалу, а потом уж и взрослые. Вдруг начали убегать из дома. Если родители успевали заметить, что ребёнок встал ночью по нужде и не вернулся, да ещё в доме его нет, могли и найти его. А если не находили… — Она тяжко вздохнула. — Первых находили именно в лесопарке… Помню, у кого-то из жильцов собака была — овчарка, её по следу и пустили. А уж потом сами в лесопарк бегали, если дети снова пропадали. Нет, живыми они оставались, да только долго в себя не приходили. Бродили, как будто забыли, что у них и родители есть, и друзья. Не играли. кушать их приходилось заставлять — сами будто и забывали, что надо поесть. И не спали. А когда одного ребятёнка сводили к врачам, а те прописали снотворное — лёгкое, то он-то засыпал, но просыпался с криком. А если успевали на полдороге перехватить… Это уж когда поняли, что странное происходит… Хватало малому или малой проспаться, а утром только голова может болеть. Ну и ввели правила…
Марья Егоровна замолчала, задумалась, глядя на чашку в руках Нины и не видя её.
А Нина, не отрываясь, смотрела на Санечку, которого та обнимала, и чувствовала, как болит голова от взрывающихся вопросов. И которые из них задавать первыми?
Но Марья Егоровна погладила мальчика по голове, а потом снова заговорила:
— Спрашивали их потом: что, мол, выйти-то на улицу заставило? А они все, как один, твердят только одно: пока спали, позвали их. Кто, спрашиваем, позвал? А они и сами не знают. Только плакать начинают, когда спрашиваешь… А после детишек, за которыми стали следить жёстче да строже, из барака старики уходить стали. Хорошо — начали уходить из тех семей, где не одинокие жили. Тоже всполошились. И тогда начали закрыться изнутри, хоть раньше такого не было. Раньше-то — закрыли дверь в барак, да и хватит того. А тут все обзавелись замками да щеколдами.
— Мам, ты предупредить не забудь, — подал голос Николай.
— Ах, да, — и в самом деле спохватилась Марья Егоровна. — Ты, Ниночка, теперь на замок свой не надейся. И на щеколду тоже. Если раз позвали, будут звать постоянно. Теперь тебе придётся купить навесной замок.
— Почему навесной? — с недоумением спросила она.
— Этот, который уже у вас есть, он хлипкий. Дёрнешь разок — вылетит. И щеколду сынишка твой откроет легко. А от навесного замка ты ключ спрячешь, как только дверь запрёшь. И ребёнок твой дома останется. Стучаться он в дверь, конечно, будет. Но и ты проснёшься вовремя. Как проснёшься — сразу и ребёнка буди. Он ведь, сердешный, спать на ходу будет. Как сейчас. И во сне бежать захочет, тыкаться в дверь будет. А тут ты его разбуди, а потом, по второму разу, его уж никто звать не станет. И уснёт до утра.
Нина подняла глаза на дверь. А как же вешать тот навесной замок? Там же нужны, наверное, ещё какие-нибудь детали для двери?.. Она постепенно оживала, сама чувствуя это странное возвращение к нормальной жизни. И появлялись новые, уже обыденные вопросы, которые служили для приспособления к новой, неожиданной для неё и её детей жизни.
А Марья Егоровна, отдохнув от долгого рассказа, добавила:
— Ты, вон, спрашивала — мол, почему не рассказали сразу, а придумали алкаша которого-то… Да кто ж в уме и здравой памяти поверит в этакую дурость-то? А в алкаша-скандалиста верили все… Только как твой Санюшка вышел из комнаты? Ты сама-то не забыла ли дверь-то закрыть до сна?
Нина вспыхнула от негодования. Но Николай опередил её чуть не сорвавшийся с губ вопль: «Да вы с ума сошли, что ли?! Как это — забыла?!»
— На щеколду закрывали, да? Мать, вон там табуретка стоит, рядом с дверью. Низкая такая. Мне кажется, парнишка встал на неё, да и открыл щеколду.
И обе женщины уставились на низкую табуретку.