Моя славная Луиза, я получилъ твое письмо, я вижу изъ него, какъ ты огорчена, что еще усиливаетъ и мое горе. Съ удовольствіемъ вижу, что Корвизаръ[16] тебя ободряетъ, за это я ему безконечно благодаренъ. Онъ оправдываетъ своимъ благороднымъ поведеніемъ то мнніе, которое я о немъ имлъ; скажи это ему отъ моего имени. Онъ долженъ мн часто посылать маленькіе бюллетени о состояніи твоего здоровья. Постарайся тотчасъ отправиться въ Эксъ, воды котораго теб, какъ мн передавали, предписалъ Корвизаръ. Будь здорова, заботься о здоровь – твоемъ и твоего сына, который нуждается въ твоемъ попеченіи.
Я намреваюсь отправиться на островъ Эльбу, откуда теб напишу. Также буду всячески стараться встртить тебя.
Пиши мн часто, адресуй письма вице-королю или твоему дяд, когда онъ, какъ говорятъ, сдлается великимъ Герцогомъ Тосканскимъ.
Прощай, моя милая Луиза-Марія!
Государь!
Я получила чрезъ моего сына удостовреніе, что Ваше Величество изъявили согласіе на мое возвращеніе въ Мальмэзонъ, и на выдачу мн средствъ для поправленія Наваррскаго замка.
Эта двойная ваша милость, Государь, облегчаетъ меня отъ огромныхъ заботъ и избавляетъ отъ опасеній, на которыя наводило меня длительное молчаніе Вашего Величества. Меня тревожила мысль – быть вами окончательно позабытой, теперь я вижу, что этого нтъ. И потому я теперь мене несчастна, ибо быть счастливой – врядъ ли уже мн когда удастся въ будущемъ. Въ конц этого мсяца я отправлюсь въ Мальмэзонъ, если Ваше Величество не находитъ къ тому препятствій. Но я считаю нужнымъ сказать вамъ, Государь, что я не такъ скоро воспользовалась бы предоставленной мн въ этомъ отношеніи Вашимъ Величествомъ привилегіей, если бы жилище въ Наварр не требовало бы настоятельныхъ поправокъ, – не столько ради моего здоровья, сколько ради здоровья меня окружающихъ. Я намревалась лишь короткое время пробыть въ Мальмэзон; скоро я его покину и поду на воды. Но Ваше Величество можетъ быть уврено, что я буду жить въ Мальмэзон такъ – словно онъ находится за тысячу миль отъ Парижа.
Я принесла большую жертву, Государь, и чувствую съ каждымъ днемъ все больше ея величину; однако, эта жертва, которую я приняла на себя, будетъ доведена до конца. Счастье Вашего Величества ни въ коемъ случа не будетъ омрачено никакимъ выраженіемъ моего горя.
Непрестанно буду я желать счастья Вашему Величеству, можетъ ради того, чтобы снова васъ увидть; но Ваше Величество можетъ быть уврено, что я всегда буду безмолвно почитать ваше новое положеніе; уповая на прежнее ваше ко мн отношеніе, не буду требовать никакихъ новыхъ доказательствъ; надюсь только на справедливость вашу.
Я ограничиваюсь, Ваше Величество, просьбой о томъ, чтобы Ваше Величество само соблаговолило изыскать способъ – доказать мн и моимъ приближеннымъ, что я еще занимаю маленькое мсто въ вашей памяти, и – большое въ вашемъ уваженіи и дружб. Что бы это ни было – это смягчитъ мое горе, не нарушая при этомъ, какъ мн кажется, счастья Вашего Величества, о которомъ я больше всего думаю.
Не по поводу утраты трона позволяю я себ выразить вамъ сочувствіе; по собственному опыту знаю, что съ этимъ можно примириться; но больше всего скорблю я о томъ гор, которое доставило вамъ разставанье съ вашими старыми сподвижниками по слав.
Ахъ! какъ охотно полетла бы я къ вамъ, чтобы доказать вамъ, что изгнаніе можетъ спугнуть лишь мелкую душу, и что несчастье не только не уменьшило мою безкорыстную привязанность, но придало ей еще новую силу.
Я намревалась покинуть Францію, послдовать за вами, посвятить вамъ остатокъ жизни, отъ чего вы были такъ долго избавлены. Меня удержала одна единственная причина, и вы ее отгадаете.
Когда я узнаю, что я, наперекоръ всмъ вроятіямъ,
Люсьенъ БОНАПАРТЪ (1775—1840), потерявъ (1800 г.) свою первую жену и будучи еще очень молодымъ человкомъ, влюбился въ красавицу, жену банкира Рекамье, которую онъ настойчиво, хотя и безуспшно, преслдовалъ своими пламенными письмами и наивными жалобами.
У меня не хватило силъ отослать вамъ мое письмо. Вы пригрозили мн его разорвать и вернуть клочки… Моя рука была вамъ сегодня послушна… Вы не должны читать моихъ жалобъ, моихъ проклятій, моихъ богохульствъ… Но вы услышите мои вздохи, и даже если бы мои страдальческіе стоны разбивались о вашу непоколебимость подобно волнамъ, тщетно лобызающимъ берегъ, то и тогда вы все же услышите мои слова. О, Джульетта, – никогда еще такъ васъ не любили, и никогда не будутъ такъ любить!
