На смену ей явился опечаленный Фернандо, который хотя и дал обещание Марии Алехандре не видеться больше с ее «племянницей», но так, что решил попросить дядю переговорить с этой суровой, но очаровательной «тетушкой», чтобы она освободила его от тягостного обета.
— Нашел кого просить, — печально вздохнул Себастьян. Мария Алехандра бросила меня еще вчера. Наша свадьба так и не состоится.
— Да ну? — удивился Фернандо. — Слушай, а может, это у них наследственное — я имею в виду бросать мужчин без всякого объяснения? Или, может быть, в нас самих есть какие-то изъяны?
— Да нет, — задумчиво проговорил Себастьян, — видимо, что-то случилось. Нет, надо найти Марию Алехандру, кроме нее вряд ли кто-нибудь способен объяснить происходящее.
Высадив Фернандо у консерватории, Себастьян поехал в монастырь. Прямо на пороге церкви он столкнулся с отцом Фортунато. Узнав о том, кого разыскивает Себастьян, священник сделал непроницаемое лицо.
— О Марии Алехандре надо спрашивать в доме сенатора Эстевеса.
— Ах, падре, как же вам не стыдно нарушать одну из заповедей! — возмутился Себастьян. — Я звонил Алехандре, и та подтвердила, что она здесь.
— Да, она здесь, — слегка смутившись, признался священник, не желает никого видеть. Кроме того, ей хочется побыть одной. Знаете, в ее жизни были такие обстоятельства, из-за которых она долго не могла повзрослеть. Сейчас она растерялась, как ребенок, и надо просто дать ей время прийти в себя и сориентироваться.
— Я полностью с вами согласен, — горячо заговорил Себастьян, — но согласитесь и вы, падре, — с помощью моей любви ей это будет сделать значительно легче.
— Любви? А что вы понимаете под любовью, молодой человек?
— Бесконечную тоску по любимой женщине, — почти не задумываясь, ответил Себастьян.
— Это — определение эгоиста, — заметил отец Фортунато, не спеша прохаживаясь между рядами черных деревянных скамей, так что его шаги гулко отдавались под сводами церкви. — Вы знаете, я много наслушался исповедей от влюбленных — эта часть человечества, надо вам сказать, исповедуется наиболее охотно, — а потому смог вывести и собственное определение. Любовь — это не страдание из-за отсутствия кого-то или чего-то, а способность к страданию во имя другого. Сын Божий принял за нас крестные муки — и это было высшим проявлением любви. Страдание очищает и обожествляет, в то время как наслаждение губит и развращает, поскольку уподобляет человека животным.
— Странно, — пробормотал Себастьян, — а я-то всегда считал, что высшая цель любви — это избавление от страдания. Но не будем спорить, святой отец. Мои чувства сейчас настолько сильнее воли и разума, что я плохо владею собой. Мне во что бы то ни стало надо увидеть Марию Алехандру, и я увижу ее, пусть даже для этого мне придется сделать подкоп и заложить мину.
— Но вы способны все забыть и все простить? — с некоторым беспокойством поинтересовался Фортунато, глядя на возбужденного Себастьяна.
— А мне не надо ничего забывать и мне нечего прощать! Прошлого для меня не существует, а есть только настоящее, которое я изо всех сил хочу сделать прекрасным для Марии Алехандры и… для себя.
— Ну, хорошо, — вздохнул Фортунато, — подождите меня в ризнице, а я пойду узнаю, пожелает ли она с вами разговаривать.
Священник ушел, а Себастьян мысленно взмолился перед алтарем, моля Бога не лишать его простого человеческого счастья. Пусть он сделает так, что Мария Алехандра одумается, и прямо сейчас, с сияющим лицом, выбежит ему навстречу. Он даже зажмурил глаза, чтобы отчетливее представить себе все это, но, когда опять их открыл, увидел лишь обескураженного священника, подходящего к нему с виноватым видом.
— Мне больно говорить вам об этом, друг мой, но она не пожелала вас видеть. Еще больнее мне передавать вам ее подлинные слова. Она просила сказать, что не любит вас и никогда не любила и теперь горько раскаивается в своем заблуждении…
Себастьян, ошеломленный, выбежал прочь.
После того как Эстевес распорядился издать приказ о денежном премировании Монкады и повышении его жалованья, Перла начала ревновать, а когда она узнала за что, эта ревность только усилилась. И хотя Самуэль уверял, что она завоевала прочное место в его сердце, ее это совсем не утешало. Она была очень тщеславной женщиной — и сам Эстевес не раз отмечал в ней это тщеславие — поэтому ее никак не устраивала роль всего лишь любовницы-секретарши. Успех Монкады и удачная организация им пресс-конференции заставили ее призадуматься, а затем всерьез взяться за Анну Марию.
— Так неужели он так и не назначил пресс-конференцию, поинтересовалась она, развалившись в любимом кресле Эстевеса и прищуриваясь на Анну Марию, скромно стоявшую посреди комнаты. Перла намеренно не предложила ей сесть, «чтобы не распускать девчонку». — А почему, интересно, он этого не сделал?
— Не знаю, — пожала плечами Анна Мария, — наверное, сенатор не чувствует себя виноватым и ничего не боится.
