«Уйдет! – мелькнула тревожная мысль в голове у Грязнова. – Осталось метров тридцать, не больше». В это время донесся едва слышный звук, похожий на треск сломанной деревянной жердочки. Моллер упал вниз лицом, а из-за ближнего навеса показался Пауль Рот.
Прогремел еще один выстрел.
– Готов, гестаповский недоносок… А вы тоже хороши, ребята! – заметил Пауль. – Чуть не упустили эту гадину. – И он покачал головой.
В конце февраля Долингер передал Ожогину приказание Юргенса сдать радиостанцию. Без радиостанции связь с Большой землей должна была прекратиться, и друзья решили затянуть сдачу под предлогом, что еще недостаточно освоили некоторые детали. Никита Родионович обратился к Долингеру. Тот пожал плечами: он не имел права отменять приказания Юргенса.
– А если мы сами его попросим?
– Едва ли из этого что-нибудь получится, – ответил Долингер. – Господин Юргенс не любит отменять свои приказания.
– Но мы рискнем, – сказал Никита Родионович и подошел к телефону.
– Не советую, – остановил Долингер и положил руку на телефонный аппарат.
Он пояснил, что через несколько дней должен покинуть город и обязан захватить с собой всю радиотехнику. Оставлять ее здесь, не зная заранее, вернется ли вновь сюда или нет, он не имел права.
– А как же мы? – спросил Никита Родионович.
– Что вас беспокоит? – поинтересовался Долингер.
– Как и с кем мы будем поддерживать связь?
– Непосредственно с господином Юргенсом. Сегодня вечером вы должны быть у него, а рацию прошу доставить мне завтра утром.
…День был необыкновенно яркий и солнечный. Он предвещал скорую весну.
Ожогин и Грязнов вышли на площадь. Здесь, как всегда, было людно и шумно. Около хлебного магазина толпились горожане. Двери еще были закрыты, несмотря на то что время торговли давно наступило.
Полицейские держались на почтительном расстоянии, явно побаиваясь голодных людей. Горожане, особенно женщины, стучали в двери и стены магазина, угрожая сорвать запоры.
Неожиданно послышался далекий рокот самолета. Все замерли, устремив глаза на восток, а потом бросились врассыпную. Площадь опустела. У магазина остался лишь один пожилой, широкий в кости, сутулый немец в обветшалом коротком пальто. Он сокрушенно покачал головой вслед убегающим и, увидев Ожогина и Грязнова, попросил закурить.
Никита Родионович, вынув пачку сигарет, протянул ее незнакомцу.
– Какое богатство! – сказал тот, осторожно вынимая сигарету. – А я вчера по табачному талону получил на три дня шесть штук.
Лицо немца внушало симпатию, и Ожогин предложил ему всю пачку.
– Что вы! – удивился тот. – Мне нечем расплачиваться за нее. Я не настолько богат…
– Берите. У нас еще есть… Мы не торговцы.
– Я очень благодарен вам… Вы далеко идете? Разрешите мне вас проводить?
Получив согласие, незнакомец зашагал рядом.
На площадь с улиц, переулков, из подворотен вновь стекался народ. Вызвавший панику самолет оказался немецким.
По дороге разговорились. Немец смело высказывал недовольство гитлеровским режимом. Грязнов и Ожогин, боясь подвоха, слушали его молча. Случай с Моллером лишний раз напомнил о том, что держаться следует очень осторожно.
– Я никогда не думал, – говорил незнакомец, – что среди нас так много трусов и паникеров. Теперь, когда война пришла сюда, стыдно смотреть… Тысячи людей – я имею в виду мужчин, которые могут быть солдатами, – все ночи напролет просиживают в подвалах, бункерах, бомбоубежищах. Боятся бомб! – Он покачал головой. – А как же русские? Я месяц назад вернулся с фронта. У меня девять ранений… Я видел русские города, от которых ничего не осталось, но в которых люди продолжали жить…
Немец долго говорил о России, Польше, Чехословакии, где ему довелось побывать. Его особенно удручали разрушения и бедствия, постигшие население во время войны.
– Наци, наци… будь они прокляты! – выругался старый солдат.
Ожогин и Грязнов настороженно переглянулись, что не укрылось от внимания их спутника.
– Что? Боитесь, ребята? – он криво усмехнулся. – А я перестал бояться, и плевать на все хочу. Моя фамилия Густ. Иоахим Густ. Может быть, еще увидимся… Благодарю за сигареты… Мне сюда. – Он свернул налево, в узкую улочку, и, не оглядываясь, удалился.
– Интересный человек, – проговорил Грязнов. – Я вначале, грешным делом, подумал уж, не очередной ли соглядатай гестапо.
– Я тоже, – сказал Ожогин. – Но, кажется, мы ошиблись. Таких, как он, пожалуй, найдутся сотни и тысячи, но вот так ходят no-одиночке, брюзжат, негодуют…
Ожогин смолк, прошел несколько шагов, а потом вздохнул. Какая досада, что приходится сдавать рацию!
Вечером Никита Родионович и Андрей вновь отправились к Юргенсу. В особняке царило оживление. В одной из комнат кто-то играл на пианино, из спальни доносился шум голосов.
Юргенс вышел навстречу гостям с крупной, уже в летах, рыжей немкой и молодым обер-лейтенантом в форме летчика.
– Мои друзья, – представил Юргенс Ожогина и Грязнова. – Моя супруга… мой сын…
Жена Юргенса предложила немедленно следовать в столовую.
