Приближение американских войск не могло его не беспокоить. Через каких-нибудь три-четыре дня город будет оккупирован американцами. Конечно, они союзники, они должны помочь находящимся здесь русским вернуться на родину. Но как предстанут перед ними Ожогин и Грязнов? Они не числятся военнопленными, не находятся в лагерях, не имеют никаких документов, свидетельствующих о их принадлежности к Советской Армии. Притом в городе останутся гестаповцы, которые из мести или просто выслуживаясь перед американцами дадут показания об Ожогине и Грязнове. И тогда – а это наиболее вероятно – американские власти предадут их обоих, да заодно и Алима, военно-полевому суду, и чего доброго, расстреляют. Можно, конечно, настаивать, чтобы американцы запросили советское командование, но они могут согласиться на это, а могут и отказать. Вариант, предложенный Андреем, безусловно заманчив, но… но имеют ли они право бросить доверенный им Родиной участок работы?
Надо исходить из того, как бы они поступили, если бы и в самом деле считались людьми немецкой разведки. Он и Андрей должны выполнить свою роль, и они выполнят ее во что бы то ни стало!
Никита Родионович проснулся рано. Встал, умылся, вышел в сад. Уже взошло солнце, и легкий ветерок шевелил ветви деревьев.
Ожогин прошелся вдоль аллеи, тронул рукой ветку яблони. Она налилась живительной влагой, почки набухли, округлились, стали ярче. Шла весна, и Никита Родионович вдруг остро, до боли, почувствовал, что где-то дома тоже шумят по-весеннему деревья, тоже наливаются почки яблонь.
«Домой… как хочется домой!»
Никита Родионович опустился на влажную скамью и закрыл лицо руками.
Нет! Так нельзя. Они слишком привыкли к роли иждивенцев Юргенса. Надо делать новые шаги, обязательно что-то делать… Ожогин встал со скамьи и направился к дому.
Мелькнула мысль пойти в гестапо, попытаться разузнать обстановку и в крайнем случае посоветоваться с майором Фохтом.
Ожогин посмотрел на часы – было около восьми утра.
«Пойду… попробую».
Он поднялся к себе, оделся и вышел.
Улицы почти пустовали. Правда, у хлебного магазина стояла очередь, но никто не шумел, как обычно. Под окном висел большой желтый лист бумаги с надписью: «Продажи нет», но люди, видимо, ожидали появления хозяина, надеялись, что он сообщит что-нибудь утешительное.
На центральных улицах попадались редкие прохожие, двигались груженые машины – почти все под охраной. Около гестапо царило необычайное оживление: подходили и отходили грузовики, взвод автоматчиков оцепил значительную часть улицы и никого не пропускал.
Когда Ожогин подошел, патруль остановил его и потребовал пропуск. Никита Родионович подал разрешение, полученное еще зимой от майора. Солдат повертел его в руках, повел плечом и подозвал лейтенанта. Тот заявил, что в здание гестапо вход посторонним воспрещен.
Никита Родионович стал придумывать самые убедительные доводы.
– В здание пропускаются только сотрудники, – прервал лейтенант и добавил: – У них особые пропуска.
– Я прошу доложить майору, – попытался уговорить эсэсовца Никита Родионович.
– Это не входит в мои обязанности, – лениво ответил лейтенант и широко зевнул.
Судя по его лицу, он не спал ночь, и его в данную минуту больше интересовал отдых, чем разговор.
– Мне очень нужно, – настаивал Ожогин.
– Ничем не могу помочь, – ответил лейтенант и, желая окончить разговор, подвел итог: – Вот так…
– Я подожду кого-нибудь из сотрудников, – не сдавался Никита Родионович.
Лейтенант отошел, пожав плечами.
Никита Родионович сел на ступеньки противоположного дома и стал наблюдать. Из двора гестапо, почти через равные промежутки времени, выходили и направлялись в северную часть города машины.
«Увозят дела», – подумал Ожогин.
Каждую машину сопровождала охрана. На одной даже стоял пулемет.
Почти из всех труб здания валил серый дым: гестаповцы сжигали бумаги и документы.
Никита Родионович просидел минут двадцать. Бессонная ночь давала о себе знать: чувствовалось утомление, голова казалась тяжелой, виски болели. Ожогин прислонился к стене дома и закрыл на мгновение глаза. По телу потекла истома, показалось, что он куда-то стремительно падает. Он очнулся, поднял голову и увидел перед собой гестаповца с тяжелым, хмурым лицом и широко посаженными глазами.
– Что вы здесь делаете? – спросил гестаповец, рассматривая Ожогина.
От неожиданности Никита Родионович растерялся.
– Я вас спрашиваю! – почти крикнул немец.
– Мне нужен майор Фохт, – тихо ответил Ожогин.
Гестаповец улыбнулся.
– Я майор Фохт, – сказал он твердо и прищурил глаза. – Что вы хотите?
Ожогин опешил. Растерянно, стараясь понять смысл этой шутки, он проговорил:
– Я вас не знаю…
– Не узнаёте, потому что не знаете майора Фохта, вам просто надо проникнуть в здание. Сволочь! Встать! – крикнул гестаповец и дал Ожогину пощечину.
