– Государь, лечусь, болен, простыл, вчера подвалы с припасами осматривал, помёрз, выпил, чтоб полегчало, лекарствие, – пряча глаза, зачастил Мосов; вслед за перегаром и железным запахом потянулся перезвон ключей.
– Смотри у меня! Сам знаешь: пьяному море по колено, а лужи – по уши! Не то живо в слободу отправлю, а заместо тебя кого нового возьму! – Мосов, стоя на коленях, скорбно склонился лбом до земли и замер. – Вставай! Что у них там? – щёлкнул посохом в дверь.
Ключарь встрепенулся, со звоном поднялся:
– Я вот… чиню… Дети шалили, Кузя девахе по плечу заехал, струна лопнула… Такой егоза! Голыш его даже к лавке привязать грозился. А они там, – мотнул головой на дверь, – к Михайле-Архайле твой канон учат!
– Михайла-Архайла! – передразнил. – Это у вас так быдло говорит, а у нас это – великий день архистратига Михаила, балда!
– Бабка моя из Полоцка так говорила, а я – что? – буркнул ключарь, кланяясь и пытаясь поцеловать руку.
Отпихнул его:
– Ещё на питье поймаю – в чане с сивухой утоплю! – и на цыпочках приник к двери, радуясь по-детски: «Мой канон учат!»
Да, это он в трудные ночи сочинил канон архангелу Михаилу и пел его сам и другим давал петь, и всем нравилось. Ещё бы! Кто, как не этот великий архистратиг, достоин почитания и певной хвальбы? Кто перенёс в рай души Авраама и Богородицы? Кто отвёл реки, в коих язычники хотели утопить благочестивого Архиппа? Кто запретил Батыю идти на Новгород? Кто отогнал монголов от Руси? Кто одним своим видом заставляет бесей с визгами закапываться в норы по болотам? Всё он, великий водила Небесного воинства, крылатый серафим на белом коне, в золотых латах, разящий нечисть с криком: «Ми-ка-эл!» И в детстве бака Ака каждый раз накануне праздника рассказывала ему об этом сильном архистратиге Господнем, заканчивая одинаково:
– Архангеле Микайле буди созива мертве на Суднем дню, а одмах он охраняе врата Неба с Петром-управником! Он – наивелики ангеле!
Велел Угрю нарисовать ключаря Мосова как есть – нечёсаного, со сломанной лютней, с чаркой – авось стыд его возьмёт! – а сам приоткрыл дверь.
В полутьме трёх свечей топилась печь. Распевщик Голышев маячил за тихогромом. На двух скамьях – дети: трое малышей сзади, мальчик и девочка постарше – впереди. Голышев брал ноты, а дети поочередно повторяли их – распевались.
– Бог в помощь, Голыш! – сел на скамью, дав поцеловать руку. – Что темно у вас? Я на свечи денег не жалею. А, это ты, егоза, землекопов сын Кузя? Верно?
Белобрысый, наголо стриженный мальчик редкозубо ощерился:
– Я-то Кузя. А ты чего притащился? Мешать? Мы тут поём.
Вытащил пряник:
– На, не ворчи! – И обратился к Голышеву: – Как учение?
Тот прикрыл крышку:
– Твой канон к празднику разбираем. Нелегко!
– Ещё бы – не для дитячьих голосов! Да и слов они, небось, не понимают?
– Нет, понимают по-своему, кое-как. Они зело смышлёны.
Видя, что дети завистливо смотрят в рот Кузе, старательно и быстро жующего подачку, вытащил из тряпицы пряники и раздал детям:
– Аки Господь в Кане Галилейской! Кусайте!
Какое-то время было слышно чавканье, гул огня в печи и разговор из-за двери, где Угрь, рисуя ключаря, развлекал его байками:
– А вот ещё: одна рыба говорит другой: «Подвинься, другиня, мне тесно!» – а та ей в ответ: «Куда? На сковороде нет больше места!»
Сидя возле печки, прикрыв глаза, стал затягиваться в какое-то блаженное жерло. И эта бездна не кончалась. Огромная рыбья пасть заглатывала его всё глубже: вот ноги исчезли, пропали… стомах сгинул… лукавое тепло подобралось к сердцу… жабры вздыхают прерывисто… чешуя трепещет и топорщится… Он пойман, стреножен, оцепенён – комар в паучьей западне, волк в красных флажках, медведь в капкане!
Но силой воли ускользающее «я» было поймано.
Встряхнулся телом. Осмотрелся непонимающим взглядом.
А, дети, Голыш, журчанье голосов, скамьи, тихогром…
Появились Угрь с ключарём Мосовым, возбуждённо обсуждая что-то. Принесли с собой винные запахи. Но, растекаясь в добродушном тепле, не обратил на это внимания, а спросил у Голышева, будет ли детям интерес учиться рисовке?
– Рисовке? – опешил Голышев. – Не знаю. Читать и писать их учу, а чтоб рисовать… Эй, мелюзга, рисовать хотите?
Девочка Настя мотнула щекастым лицом, а Кузя важно прошепелявил:
– Я углём на стене нашу кошу намалевал, а батя меня шлейкой посёк!
Угрь засмеялся:
– Меня тоже отец сёк, когда я дитём на стенах, столах, лавках, печи и даже на аналое рожицы рисовал. А теперь – вот! – И положил на лавку рисунок с ключаря Мосова, где всё как есть: и нос блямбой, и двойной подбородок от питья-едья, и тоска в глазах, и клок волос из-под шапки.
Дети окружили лист, перестали жевать, переводили взгляды с рисунка на хорошо знакомого дядьку Моса. То, что он нарисован на бумаге, словно князь какой или святой, вдруг придало ему в детских глазах вес и важность.
– Похож, пёс! А ну, дети, замрите! Рисовщик вас тоже на бумагу перенесёт, – рассадил их по лавкам.
Угрь, плюхнувшись на пол, начал быстро и нервно черкать и штриховать свинцовкой на листе, приговаривая что-то весёлое:
