Прихлебнув нового вина, глядя, как молодые люди небыстро и вежливо едят, вернулся к беседе: неужто они думают, что наши попы в вере так уж сильнее и крепче перекрещенцев? И сам себе веско ответил:
– Как бы не так! Если бы! Куда как хуже!
И напомнил – уже не раз были его угрозы Собору: если ослушания, хищения, беспорядки и всяческая ересь будут по монастырям при розыске обнаружены, то он перекрестит Русь в латинскую веру, отчего святые отцы стихали и коротились на время. Но вот один раз, по настоянию Малюты, решил въяве проверить их крепость и распустил слухи, что государь-де уже твёрдо решился на перекрещение державы, посему тайные росписи составляет, кто из святых отцов добром пойдёт на перекрещение, а кого надо будет за шиворот, на аркане в латинскую веру втаскивать, а при упорстве – казнить! И что же?.. Соглядатаи доносили, что половина Собора втайне согласна была своим ходом веру продавать, лишь бы их на плахи не громоздили, а некоторые, самые рьяные и глупые, даже прямо к царю в ноги кинулись – крести, отец родной, всегда этого жаждали! Глупцы! Он, может, и зверь, но не тупорылый баран, чтоб святую Русь в латинскую инквизистику перекрещивать! А вот кто при одном дуновении ветра Христа продал – тем не место на амвоне! Пусть в Соловках при гарнизоне Богу служат!
– Вот тебе и на́! Апостола Петра вверх ногами распяли, а он веры не предал! Святой Андрей на косом хере смерть принял, а от Христа не открестился! Варфоломея на части рубили – а он слова Завета кричал! А наши ничтожные иуды облыжные при одном ложном слухе обкалились от страха!.. Таковы ли должны быть пастыри и поводыри? Их, святых отцов, за измену не трогай, а других – казни? Нет, всех казнить! Ежели изменник, то получай кинжалом под кадык, а заодно и жене твоей – гвоздь в затылок! И неважно, кто ты и откуда! И детям – каждому в макушку по гвоздичку по шляпку! По-другому никак! Либо всех в гнезде отделать, либо никого, ибо дети вырастут и начнут мстить, а нам этого не надо! Мёртвые докуками не досаждают – досаждают живые! А чтоб живые стали мертвы, их надо убить!
Выкричав всё это и увидев, как побледнели лица его состольников, притих. Но что же делать, если доброта, ласка, жалость до самых больших провалов и подлостей доводят?..
И принялся взволнованно и громко, как бы оправдываясь, доводить до притихших Биркина и Строгонова, что вот, пожалей вора, не казни скокаря – а он ещё пуще воровать станет, и другие, глядя на него, оборзеют: ежели ему можно, то почему нам нельзя? Смилостивься, не повесь грабилу, промирволь мздоимцу – а другие, видя это, ещё наглее на татьбу и мзду науськиваются – не слепые, чуют, что можно. Всё грешное должно быть наказуемо, вырезано, как врач больную болону отнимает, чтобы остальное тело в живых осталось! С народом – как с дитём: ему простишь по глупой доброте и жалости – а он назавтра втрое хуже сделает! Нет, грех пресекать сразу, на корню, не поддаваться греху, как поддался отец всех измен Иуда!
Биркин и Строгонов боялись оторвать глаз от стола, смиренно положили ложки, внимали чутко и остро.
Распалял сам себя:
– Вошёл сатана в Иуду и научил его предать Господа. А почему вошёл? Потому что была отворена ему дверь! Внутреннее наше всегда должно быть заперто! А чем оно отворяется? А сочувствием, согласием, смирением, добром. У кого душа клонится на сторону Господа – в того Он и входит. А у кого нутро жаждет сатаны – туда сатана и вползает, за собой злых духов ведя. И начнут беси в человече хозяйничать, повелевать, с души ясак требовать: мы-де плохое совершим, а ты закрой глаза! Мы-де в похоти изваляемся, надюдюнькаемся в дым – а ты отвернись! Мы поразбойствуем – а ты забудь, как и не было! А кто виноват в том? – вдруг в грозный голос вопросил, вперившись в молодых людей (те сдавленно молчали). – Виноват сам человек! Он выбирает, кому сердце и душу открыть. Главное не допускать угодных сатане мыслей, не сочувствовать им, а гнать их поганой метлой, как сор из избы! Не думать их – и точка! Сатана походит, походит, облизнётся да и отойдёт, ибо нет у него власти над человеком, ежели тот заперт. Власть сатаны – только над тем, кто сам отдаётся ему в рабство. А что есть начало всему злу? – рявкнул так громко, что икона Богородицы на стене издала то ли стон, то ли вздох.
Биркин в страхе широко развёл руками, то ли на весь мир показывая, то ли недоумение выказывая: кто знает, где берега зла? Строгонов закусил губу, сомкнул ладони в общий кулак.
