– Жуть! И все как на подбор исполинские верзилы, отборные! Избили этого князя Петра кочергой, содрали с него одёжу и в чём мать родила кинули в позорные сани – дескать, к царю на правёж тебя отвезём. И повлачили куда-то. Отъехав малость, на берегу Волги встали. «Что такое?» – спросил князь (он, нагой, замерзал и хотел быстрее в Москву попасть, чтоб там перед царём как-нибудь отвертеться). «А коней напоить». – «Нет, не для коней та вода, а для меня! Пить мне её – не испить!» – заплакал князь. «Ты прав, собака!» – сказал главный и отсёк ему голову прямо в санях, на задок шеей уложив. Труп сбросили в реку, а голову отвезли в Москву. Царь, увидев её, изволил по щекам похлопать: «Ах, голова, голова, много ты плохого сотворила, а теперь молчишь, как ни в чём не бывало! Пробазарила ты свою жизнь зря! Нехорошо! Пойди охолонись!»
– Кому? Голове отрубной молвил? – не понял Ониська.
Прошка внушительно кивнул:
– Ну а кому – не мне же?! Он страсть как любит с отсечёнными главами возиться: когда на пиру отсекли голову боярину Силантьеву, то царь положил её перед собой и в рот ей кушанье ложкой вкладывал…
Ониська онемело перебирал по столу руками.
Прошка, собрав в большой ушат мисы и плошки, вынес их на лестницу, отдал охране и, довольный перепугом шуряки, продолжал:
– Да это ещё что! Ты послухай, что царь с князем Казариным сотворил! Такого и не удумаешь! Поймал того на хабаре[93] и велел разорвать его четырьмя огромадными колёсами, а сам подбадривал, крича, чтобы помедленнее вертели колёса: «Гой-да! Не спеши! Гой-да!»
– Чего? Айда?
– Не айда, а гой-да! Гляди, и ты, ежели казнь смотреть будешь, кричи так же: «Гой-да, гой-да!». Не то, ежели царь видит, что кто-то с лица угрюм на казни стоит или, не дай Господь, слезу пускает, его тут же хватают: «И ты, изменщик, мыслишь заодно с врагом? Сочувствие выказываешь? О смерти его скорбишь, когда радоваться надо?» – шелепами охаживают, а то и того… казнят на месте… И такое бывало!
Было холодно стоять, но интересно слушать. На цыпочках отошёл к столу, допил остаток ночной урды и, накинув на плечи тулуп, влезши в чёботы, вернулся к щели.
Прошка, уминая сайку, с набитым ртом что-то врал – помимо природного болтунства ему было приятно стращать Ониську, мало что видевшего:
– Ты, чай, и про князя Щербатого не слыхивал? Как государь этого наглого москолуда[94] окоротил?
«И про это знает, пёс!» – удивился.
Вдруг с лестницы стал слышен топот ног, голоса, крики.
Отпрыгнул к постелям, схватил со стены кинжал и в растерянности замер, обмер – так, с криками и топотом, после смерти матушки уводили родных… Так врывались в покои… Так топали в Воробьёве, ища, кого бы убить!.. Что делать? Прятаться в мыльне? Бежать по чёрному ходу? А ну и там ждут? Кто смеет так нагло врываться? Никто, кроме убийц… Кудеяр взял крепость? В Москве бунт? Поляки прорвались?
Но крики были другие:
– Горе, государь! Плита с неба! С чистого неба сверзилась!
Дверь распахнулась, и какие-то обезумевшие мужики, иные даже в шапках, бросились гурьбой на колени:
– Беда, государь!
– С неба великая плита упала!
– Камень! Камень!
– Что за плита? Откуда? Куда? Камень? – залез на постели, не понимая, в чём дело, но радуясь, что то не убийцы.
Мужики не могли внятного сказать – брызгали слюной, тыкали руками без продыху:
– Плита! Каменна! С неба грохнулась! Возле старого колодца! Немцу ногу отдавило!
– Какому немцу? Шлосеру? Не трожьте их, они не в себе! – крикнул стрельцам, которые с руганью стали выволакивать мужиков из кельи. – Прошка! Сапоги, тулуп!
Напялив на себя что попало, заспешил наружу, на лестнице не устоял, поскользнулся, съехал на ягодицах по ступенькам, да никто не заметил – подхватили под руки и потащили дальше под крики:
– Плита! Небо! Камень!
Со всех сторон бежали люди, голося. Лаяли собаки.
Возле колодца, куда вчера со Шлосером бросили овцу, – ямы, земля изрыта. Разбросаны каменные обломки. Под одним лежал Шлосер, нога была придавлена обломком, немец дёргался, как червь на крючке, но никто к нему не приближался – люди стояли полукругом, не решаясь подойти и не понимая, что происходит.
Кинулся к обломкам, ощупал – камень чёрен, гладок и горяч, какие-то выбитые письмена. Плита, расколотая при падении? Обломки словно мраморны, неровны, с белыми прожилками. Что это, Господи?
Немец стонал, пытаясь вытащить из-под камня ногу. Но куда там! Голень по колено скрыта под обломком.
– Зовите Бомелия! Лекарей! Тащите колья – камень отвалить! Ортвин! Вас ист дас? Вас ист лос?[95] – накинулся с перепугу на немца.
– Не знай… Я тут ходиль, а плит – упад-даль… О майн готт!
– Откуда упадал?
– Фом химмель![96]
– С неба?
Все задрали головы вверх. Небо было угрюмо-тёмно от набрякших облаков, но в одном месте – как раз над ними – синела прорубь, а вкруг неё – словно бесьи морды, темны как ртуть…
– Сатана! Чёрт! Шат шутит! – зашепталась толпа.
Прикрикнул на них:
