Когда появился владыка Никодим, начал что-то про Божье наказание, он подал клочок, найденный в лапе у шишиги:
– Ну-ка скажи, отче, это что? Каким языком писано?
Владыка, прищурившись и отставив далеко клочок, некоторое время рассматривал надпись, затем с обескураженным вздохом вернул:
– Это, государь, тем языком писано, коим наши предки до святых Кирилла и Мефодия писали. Сим знакам имя есть – черты и резы. В древних книгах сказано: «Славяне чертами и резами читаху и писаху». Я немного понимаю, учёный митрополит мне о них толковал, когда я в дьяконах был… Зело древний язык!
– И что там писано? – от несдержанности снова задвигался по келье.
– А три слова, в слитность! – Владыка показал волосатым длинным мизинцем: – Вот, вот и вот! «Бросай бери беги»…
– Бросай? Бери? Беги?
– Так выходит. Зришь, это «б», это «ро», это «е», повтором идёт, а это на «г» похоже… – начал объяснять Никодим.
Понял: «Одно к одному! Бросай царство, бери казну, беги прочь – вот что знаки эти значат! Кто-то мне через шишигу приказ дал – бросай всё, бери что можешь, беги восвояси! Бросай-бери-беги! Вот куда шишига посылает!»
Владыка, будто прочитав мысли, молвил:
– Народ колобродит, недоволен, что государь мёртвого демона приволок!
Поморщился:
– Глуподёрство! Какого ещё демона? Это труп авдошки, лесного человека, для чучелы привезён…
Но Никодим в благом гневе даже осмелился пристукнуть жезлом о пол:
– Не надо того, чтоб у нас в крепости сатанинские мертвяки обитались! Богу это противно! Вели отослать! Христом Богом прошу – удали злую падаль!
В дверь без спроса сунулся стрелец.
– Чего тебе? – взъярился. – Кто пустил?
Стрелец, сделав большие глаза, шёпотом сообщил, что рында Дружина Петелин, в подвале сидящий, – тот, что без глаза, – умудрился на своих наручных кандалах удавиться.
– Что такое? Дружина? Петелин? Час от часу не легче! – испугался не на шутку, а владыка пошевелил кожей лба, как бы говоря: «Вот видишь, плохое творится кругом!»
Пообещав избавиться от лешака, отослал владыку, допил из ковша урду и решил потащиться в подвал. Надо взглянуть: может, придушили Дружину, а тот важное сказать хотел? Как бы и второй рында Богу душу не отдал, пока то да сё… Надо было Арапышева в крепости оставить!
«Бросай, бери, беги! Бери, беги, бросай! Беги, бросай, бери!» – повторял в уме, пока шёл по переходам, и ему становилось всё ясней, что тут не выжить, что знаки даются один хуже другого: грабёж на дороге, клочок в шишиговой лапе, плита с неба, смерть рынды… Кто разъяснит всё это?
«Что написано на падшей плите? Надо к Бомелию!» – вдруг плеснуло в мозгу.
Свернул в один из переходов и по тайному ходу вылез у задней стены дворца; прикрыв лицо треухом, заспешил к своему магу и чародею, толкователю небесных путей, верному и безотказному поверенному, сподручнику, знателю ядов и снадобий, прыткому на затеи и расправы.
Сколько смертных киятров было разыграно с Бомелием! Обговорив с царём срок кончины какого-нибудь врага-боярина – скажем, через три дня пополудни, – Бомелий готовил яд в нужных мерах и заранее тайно давал его жертве через еду, питьё, одежду или пропитанные свечи. А через три дня в полдень по приказу царя уже больная жертва являлась во дворец, где царь устраивал ей при всех назидание: перечислял проступки и грехи, а в конце по знаку мага кричал: «Умри, кромешник! Сдохни, иуда, ехидна!» – и жертва начинала пускать пену, шататься и умирать. Люди в ужасе склонялись перед великим царём, чьё слово разит до смерти, а маг только посмеивался и плюсовал барыши – за убитых ему платилось поголовно и поштучно.
Не стучась и не делая шума, проник в дом мага.
Бомелий хлопотал около Шлосера – немец лежал на лежанке, от пояса голый: сирый срам не прикрыт, ниже колена – синяя взбухшая лепёшка, вместо ступни – багровый сгусток.
Бомелий точил ручную пилу. Его слуга – низенький, тёмненький, курчеватый – разжигал огонь в особой треноге, смотрел снизу, как зверёк-обезьян (их Прошка называл «облизьян», объясняя шурину, что есть такие зверушки с красными, вылизанными до алого блеска ягодицами, ибо день и ночь от нечего делать друг у друга зады лижут, откуда им это имя).
Шлосер после выпитой ханки лежал тихо, с закрытыми глазами.
Потряс его:
– Жив? Ортвин Гансович?
– Та, шиф, касутар…
– Это какая нога? Что плоха у тебя была, хромая? Ну, не жалко! Она и так мешала! Хорошо, что не здоровая! – успокоил как мог, глядя на месиво и убеждаясь, что спасать тут нечего. – Плита могла бы и на голову шарахнуться! Не надо было тебе за овцой ходить!
– Та, мокла… Та, не нада нога, зачем? – Шлосер под ханкой был со всем согласен и, видно, мало понимал, где он и что будут с ним делать.
Слуга, глаз больше не поднимая, начал готовить железный наколенник, чтобы надеть на обрубок: плотно обкладывал его изнутри тряпицами, пропитывая их предварительно коричневой мазью, сильно пахнущей чем-то еловым.
Взяв Бомелия за локоть, рывком вытолкнул его в другую горницу:
– Прочитал, что на плите начертано?
Тощий, потный маг с сомнением качнул головой, высвобождая локоть:
